Племя за племенем уходит в иные края искать места под солнцем для своих детей. А на оставленную ими землю приходят другие, ибо, как небо без птиц — не небо и река без рыбы — не река, так нет и земли без людей...
Булгарский хан впервые видел словен так близко и по-дружески. И чем больше смотрел, тем больше нравился ему этот народ, не скоро возгоравшийся любовью или гневом, но зато уж любивший и ненавидевший одинаково - до смертного часа...
"...Он вернется туда. Ибо всякое завтра рано или поздно превращается во вчера и еще быстрее - в десять зим тому назад.
Будет греметь холодное море, и северный ветер будет наполнять полосатые паруса. И черные вороны будут лететь вслед кораблям..."
Счастлив вождь, за которым одинаково идут на пир и на смерть.
Когда судьба встает перед дверью, от неё не закроешься на засов…
Никогда! Внук Ворона повторял про себя это слово и, как мог, пытался постичь его смысл. Выходило нечто похожее на бездонный колодец, наполненный густой темнотой…
Плох тот, кто не умеет держать в руках ничего кроме меча.
Тот не стоит свободы, кого можно сделать рабом.
Гнала прочь худое предчувствие, да ведь дума — не птица, рукой на нее не махнешь, не испугается, не улетит.
Слово, произнесенное умело и ко времени, может стать выкупом за осужденную голову, лекарством от смертельной болезни… Или смертельным ударом! И все это смотря по тому, как его сказать.
Бывает и так: едва встретишься с человеком, едва выспросишь, как зовут, — и уже знаешь, что этот друг настоящий, друг не на один день, не на одно застолье — на всю жизнь...
Нет страшнее противника, чем воин, знающий, что заслоняет собственный дом.
Память всегда живёт дольше людей.
Когда судьба встаёт перед дверью, от неё не закроешься на замок.
Чужая вера – слишком тонкая штука, трогать её – греха не оберёшься.
Ты совершаешь поступок и думаешь, что все останется, как прежде? Ты ошибаешься...
Если я тебя одолею — ты огорчишься. Если ты одолеешь — я огорчусь. Зачем?
Даром в этом мире не дается вообще ничего, кроме родительской любви.
Одинокая птица над полем кружит,
Догоревшее солнце уходит с небес.
Если шкура сера и клыки что ножи,
Не чести меня волком, стремящимся в лес.Лопоухий щенок любит вкус молока,
А не крови, бегущей из порванных жил.
Если вздыблена шерсть, если страшен оскал,
Расспроси-ка сначала меня, как я жил.Я в кромешной ночи, как в трясине, тонул,
Забывая, каков над землей небосвод.
Там я собственной крови с избытком хлебнул
До чужой лишь потом докатился черед.Я сидел на цепи и в капкан попадал,
Но к ярму привыкать не хотел и не мог.
И ошейника нет, чтобы я не сломал
И цепи, чтобы мой задержала прыжок.
Не бывает на свете тропы без конца
И следов, что навеки ушли в темноту.
И еще не бывает, чтоб я стервеца
Не настиг на тропе и не взял на лету.Я бояться отвык голубого клинка
И стрелы с тетивы за четыре шага.
Я боюсь одного – умереть до прыжка,
Не услышав, как лопнет хребет у врага.Вот бы где-нибудь в доме светил огонек,
Вот бы кто-нибудь ждал меня там, вдалеке…
Я бы спрятал клыки и улегся у ног.
Я б тихонько притронулся к детской щеке.Я бы верно служил, и хранил, и берег -
Просто так, за любовь – улыбнувшихся мне..
… Но не ждут, и по-прежнему путь одинок,
И охота завыть, вскинув морду к луне.
Обидеть может только друг. Обида — это когда тебя насмерть ранит тот, к кому ты успел привязаться.
Не всё продаётся за деньги, не всё покупается.
<...> даром в этом мире не даётся вообще ничего, кроме родительской любви.
Покуда живёшь, поневоле в бессмертие веришь.
А жизнь оборвётся – и мир не заметит потери.
Не вздрогнет луна, не осыпятся звёзды с небес…
Единый листок упадёт, но останется лес.
В младенчестве сам себе кажешься пупом Вселенной,
Венцом и зерцалом, вершиной людских поколений,
Единственным «Я», для которого мир сотворён:
Случится исчезнуть – тотчас же исчезнет и он.
Но вот впереди распахнутся последние двери,
Погаснет сознанье – и мир не заметит потери.
Ты ревностью бредишь, ты шепчешь заветное имя,
На свадьбе чужой веселишься с гостями чужими,
Ты занят делами, ты грезишь о чём-то желанном,
О завтрашнем дне рассуждаешь, как будто о данном,
Как будто вся вечность лежит у тебя впереди…
А сердце вдруг – раз! – и споткнулось в груди.
Кому-то за звёздами, там, за последним пределом,
Мгновения жизни твоей исчислять надоело,
И всё, под ногой пустота, и окончен разбег,
И нет человека, – а точно ли был человек?..
И нет ни мечты, ни надежд, ни любовного бреда,
Одно Поражение стёрло былые победы.
Ты думал: вот-вот полечу, только крылья оперил!
А крылья сломались – и мир не заметил потери.
Как все легко и просто, когда речь идет о ком-то другом. Как легко давать другому умный совет. Разум советчика спокоен и ясен, чужие бури не смущают его. Зато как понятно со стороны чужое смятение, как очевидны в нем черты того общего, что роднит людей от начала мира и будет присуще до скончания веков. Себя самого в эту общность включить гораздо трудней. Каждый живет впервые, каждый сам для себя единствен и то, что с ним происходит- особенное, не такое, как у всех остальных.
<...> воображаемый противник так же отличается от настоящего, как мысль о смерти – от Неё Самой.