«Чем культурнее страна, чем спокойнее и обеспеченнее жизнь нации, тем круглее и совершеннее форма её дураков. И часто надолго остаётся нерушим круг, сомкнутый дураком в философии, или в математике, или в политике, или в искусстве. Пока не почувствует кто‑нибудь: — О, как жутко! О, как кругла стала жизнь! И прорвёт круг».
«Дурак не выносит никаких шероховатостей мысли, никаких невыясненных вопросов, никаких нерешённых проблем. Он давно уже всё решил, понял и всё знает. Он — человек рассудительный и в каждом вопросе сведёт концы с концами и каждую мысль закруглит».
«Человек может быть ветреным и поступать необдуманно — дурак постоянно всё обсуждает; обсудив, поступает соответственно и, поступив, знает, почему он сделал именно так, а не иначе».
«Прогулка на лодке с мужем и детьми требует серенького платья и высоких башмаков. Та же прогулка, но без мужа и детей, требует уже белого платья с открытой шеей и ажурных чулок».
«А дама смотрит на него в тоскливом недоумении: когда оно должно стоить дороже — когда натуральное и ровно ничего не боится, или когда подклеено со всей искусственностью, на какую способен Париж?.. Дама просит, пока что, отложить для неё эту шляпку, потому что ей надо посоветоваться с мужем, подругой, тёткой, женой брата и двумя сёстрами. Потом она выходит на улицу, долго моргает, приложив палец к виску, и не может понять — кто она, зачем сюда попала, что нужно ещё купить и, главное, где она живёт».
«Затем нашла я в каталоге „палочку для вынимания соринки из глаза. Тринадцать рублей, в футляре из красного шагреня — восемнадцать“».
«Она давно унесла на чердак толстые, сборчатые драпировки, в которых мухам было так уютно воспитывать своё молодое поколение, выбросила бархатные скатерти, мягкие кресла и толстые, наглухо прибитые ковры. Потом всё вымела и вымыла и поставила в гостиную такую мебель, на которой не засидишься: прямо, жёстко и неуютно. Вместо прежнего развалистого, мягкого кресла с подушками по бокам, под спиной и под головой выдумала сквозной деревянный стулик, такой гладкий, такой лакированный, что посмотришь — и, кажется, будто от него дует. Во всём гигиена. Во всём забота о нашем здоровье».
«Как-то мелькнуло в газетах известие, что кто-то открыл микроб лени и что будто даже собираются строить специальный санаторий для лентяев, где их будут лечить прививками, инъекциями, а в трудных случаях — удалением какой-то железы, которая развивается у лентяя внутри, под самым носом. Если всё это верно, то это ужасно! Это будет последняя несправедливость, выказанная человеком по отношению к лени. Человек в ослеплении своём оклеветал это лучшее своё природное качество, отнёс его к разряду своих недостатков и клеймит матерью пороков».
«Недавно в подведомственном ей классе решили исключить одну воспитанницу-хохлушку Мазько за недостаток математического воображения. Никак не могла понять, что между двумя точками можно провести только одну прямую линию. Нарисует на доске две точки, каждую с добрый кулак величиной, начертит между ними пять‑шесть линий и торжествует: — Га! Чи-ж неможно?»
«Для людей, которым противны обычные пошлые приёмы обмана, но которые всё-таки хотят быть внимательными к своим знакомым и надуть их первого апреля, я рекомендую следующий способ. Нужно влететь в комнату озабоченным, запыхавшимся, выпучить глаза и закричать: — Чего же вы тут сидите, я не понимаю! Вас там, на лестнице, Тургенев спрашивает! Идите же скорее! Приятель ваш, испуганный и польщённый визитом столь знаменитого писателя, конечно, ринется на лестницу, а вы бегите за ним и там уже, на площадке, начните перед ним приплясывать: — Первое апреля! Первое апреля! Первое апреля!»