– Любишь Горького? – Конечно! Как можно его не любить? Лучше русских никто не пишет.
Историю творят люди, а не балансовые отчеты! Гении и ничтожества. Злодеи и праведники.
Если по приказу они со мной раздружились, значит, паршивые друзья. Нечего о них и думать.
«Но это Германия. Берлин двадцатого года, и джинн насилия, выпущенный из бутылки, уже никогда не вернется назад, даже если пробку лишь чуть-чуть приоткрыли.»
Если проигрываешь мировую войну, нечего ждать, что наутро все будет нормально.
Оба не понимали правительство, которое не способно остановить уличные перестрелки, но озабочено равенством полов.
– Почему счастливчики? – спросил Вольфганг. – Если не считать того, что у них самая красивая на свете мама.
– Потому что они близнецы. Один за другого. Это жестокий город в жестоком мире. Но в любых тяготах наши мальчики всегда будут друг другу опорой.
(о национал-социалистах) ...Они вышагивали, точно хозяева улицы. Все они так ходили. Маршировали и выступали, как будто это геройство — сколотить миллионную банду, которая изводила запуганных людей. Больше всего меня бесило, что они мнили свою так называемую «революцию» каким-то подвигом. Будто вели долгую и славную борьбу. ...Какой подвиг? ...Все эти их еженедельные празднества, увековеченные «мученики», «годы борьбы»! Размахивали «окровавленными знаменами» и разглагольствовали о сражениях во спасение Германии. Боже мой, все их потери — десяток подонков, убитых в кабацких драках. Всякий нацист строил из себя спартанца, отстоявшего мост, хотя все геройство его в том, что спихивал еврейских старух с тротуара.
В чем не откажешь Адольфу Гитлеру, он честно всех предупредил.
- Ужин? Ты собираешься есть со мной? - Именно, жид и голубой, а? СС будет в восторге.
- До чего прекрасен мир! - Ага. Только люди в нём ни к чёрту.
...чем больше они поносят разврат, тем, похоже, сильнее его желают.
- Власть развращает. - Да, и абсолютная власть развращает абсолютно.
- А мы разве не особенные, Паули? - Дагмар разлеглась на кровати и, затянувшись сигаретой, выпустила дым в потолок. - Нам поэтому так и достается.
- Нет, Даг, болтовня об избранности — то же самое, что нацистская брехня о расовой элитарности. Люди есть люди, и все произошли от обезьян.
Надейся на лучшее, готовься к худшему.
Неочевидность повода еще не означает ненужности дела.
Вольфганг взял жену под руку, и вместе они осторожно одолели десять лестничных маршей, отделявших их квартиру от улицы. В доме был древний тряский лифт, но супруги решили, что в столь ответственный момент нельзя доверяться крохотной железной клетке.
Одолеть врага - не значит его убить. Главное - не дать ему убить нас, вот в чем вся хитрость
- В ЛНД нас хорошо натаскали. Фюрер за тобой следит, даже когда ты присел в кустиках.
- Я так и думал, что он извращенец.
— Вообрази, если вдруг застрянем и ты родишь между этажами, — сострил Вольфганг. — А лифт рассчитан на троих. Консьержка, стерва, настучит в домовый комитет.
Знаете, я придерживаюсь весьма полезного правила : без крайней необходимости своими соображениями не делиться .
- До чего прекрасен мир! - сказала Зильке. - Ага, - поддержал Отто. - Только люди в нем ни к черту.
Потому что мы не занимаемся идеями или содержанием. Мы имеем дело с личностями и одноразовыми эмоциями. И в процессе Нашей работы мы сделали сами идеи и содержание скучными и глупыми.
Это была крутая девица, окруженная аурой агрессивной самоуверенности, которую наверняка ощущал вермахт в то утро, когда напал на Россию, и, разумеется, с тем же потенциалом, чтобы потерпеть поражение.
Жизнь несправедлива, как любила повторять моя мама. Весь мир погряз в несправедливости, разочарованиях и нечестности. Кажется, именно этого мы и хотим. Люди пытались воссоздать равенство и справедливость, социализм и тому подобное, но ничего не вышло. Это никому не было интересно. Люди хотят мечтать, им не нужно равенства, им всем нужны сказки. Мы любим жестокий мир. На каждого ребенка, который слышал о Марксе, приходится тысяча, а может, и десять тысяч тех, кто слышал о дебильной Пэрис Хилтон.