Мои цитаты из книг
Ну и, конечно, эпизод с Андреем Мироновым его позабавил, как и самого майора.
Румянцев, конечно, и раньше видел в тексте прослушки различные упоминания внутри семьи Ивлевых о встречах с Андреем Мироновым в посольствах. Но Вавилову об этом не докладывал, поскольку никакого отношения это не имело к разведывательной деятельности. А других серьезных поводов явиться к Вавилову и рассказать об этом заодно у него не было.
Ну а раз уже так получилось, что и Миронов, и два иностранных посла в один день на пьесе Ивлева окажутся, то он уже об этом Вавилову и упомянул, вызвал улыбку у генерала.
Румянцев ждал каких‑то указаний от Вавилова. Но тот просто отпустил его.
Видимо, — подумал встревоженно Румянцев, — недоволен тем, что по итогам той беседы с Ивлевым, что в машине пришлось с ним провести вместо ресторана, он ничего так толком ему сообщить и не смог интересного по результатам всех этих походов Ивлева по иностранным посольствам.
Приключения московского аудитора, попавшего из нашего времени в СССР, продолжаются. Конец 1973 года на дворе, есть много приятных моментов. Кажется, что все, к чему прикасается Павел, превращается в золото. По крайней мере, с точки зрения семьи Эль-Хажж. Но и в СССР есть те, кто замечает молодого талантливого парня. И естественно, первая мысль у них – подчинить себе этот талант…
Прихожу на почту, а мне спеленатую мешковиной двухметровую ёлку вручают.
Приключения московского аудитора, попавшего из нашего времени в СССР, продолжаются. Конец 1973 года на дворе, есть много приятных моментов. Кажется, что все, к чему прикасается Павел, превращается в золото. По крайней мере, с точки зрения семьи Эль-Хажж. Но и в СССР есть те, кто замечает молодого талантливого парня. И естественно, первая мысль у них – подчинить себе этот талант…
Москва
Отвез текст статьи в Минлегпром. Договорились с помощником Кожемякина, что они до понедельника текст статьи посмотрят, а потом я заеду за ним.
Приключения московского аудитора, попавшего из нашего времени в СССР, продолжаются. Конец 1973 года на дворе, есть много приятных моментов. Кажется, что все, к чему прикасается Павел, превращается в золото. По крайней мере, с точки зрения семьи Эль-Хажж. Но и в СССР есть те, кто замечает молодого талантливого парня. И естественно, первая мысль у них – подчинить себе этот талант…
После последнего такого будущего образцового вольера свернули мы за угол — и тут я вижу манула. Сидит короткоухий представитель кошачьих за решёткой. Решётка чёрная, мрачная, и манул тоже мрачный. А главное — никакой таблички перед ним нету.
Вспомнил тут же, как вXXIвеке вся страна с увлечением следила за зажировкой и разжировкой манула Тимофея из Московского зоопарка. Сразу же понял, что это прекрасная тема, и спросил у директора:
— А не подскажете, Игорь Петрович, как этого манула зовут?
— Да никак его не зовут, — удивлённо посмотрел он на меня. — Он же хищник. Дикийзверь в неволе.
— А можно мне его Тимофеем назвать? — спросил я явно озадаченного директора.
— Павел Тарасович, с учётом того, что вы сделали для меня вашими советами… Ясно, что я вовсе не против, если вы тут каждому животному по своему разумению имя дадите. Тимофей, так Тимофей — почему бы и нет?
Приключения московского аудитора, попавшего из нашего времени в СССР, продолжаются. Конец 1973 года на дворе, есть много приятных моментов. Кажется, что все, к чему прикасается Павел, превращается в золото. По крайней мере, с точки зрения семьи Эль-Хажж. Но и в СССР есть те, кто замечает молодого талантливого парня. И естественно, первая мысль у них – подчинить себе этот талант…
Доходило до смешного: я какое‑то время даже и думал, что Гришин — это какой‑то наш дядя. По малолетству помню, отец долго смеялся, когда я спросил его, почему дядя Гришин к нам не заезжает, раз уж он наш дядя.
Объяснил он мне тогда, кто конкретно этот Гришин… Политический мастодонт, получается, репутацию которого я сейчас через Захарова всячески дополнительно укрепляю.
Приключения московского аудитора, попавшего из нашего времени в СССР, продолжаются. Конец 1973 года на дворе, есть много приятных моментов. Кажется, что все, к чему прикасается Павел, превращается в золото. По крайней мере, с точки зрения семьи Эль-Хажж. Но и в СССР есть те, кто замечает молодого талантливого парня. И естественно, первая мысль у них – подчинить себе этот талант…
В общем, массового психоза не случилось, но эмоцию зрители поймали. И это хорошо, на такое я и рассчитывал, потому что, если бы куча народу после выступления побежала причинять добро окружающим, это вызвало бы вопросы у определенных людей.
Осталось дождаться ночи. Уверен, что-то в мироздании должно серьезно сдвинуться
Сгорев в ядерном взрыве, я вернулся в себя четырнадцатилетнего. Меняя свою жизнь и помогая близким избежать ошибок, я обнаруживаю, что дата катастрофы отодвигается, когда я делаю правильный шаг, а если ошибаюсь, приближается.
Еще обнаруживается, что мне доступно одаривать тех, кого я считаю достойными, правда, пока не совсем понятно чем.
Во всем этом мне предстоит разобраться.
Идем покажу нашу Женуарию.
— Кого? — Имя казалось знакомым, крутилось в голове, вспоминалось что-то большое и толстое.
— Из «Рабыни Изауры» огромная негра. Так свиноматку зовут. Одна, розовая, Изаура, черная — Женуария. Представляешь, у обычных свиней родилась негра! У них тоже так бывает.
Сгорев в ядерном взрыве, я вернулся в себя четырнадцатилетнего. Меняя свою жизнь и помогая близким избежать ошибок, я обнаруживаю, что дата катастрофы отодвигается, когда я делаю правильный шаг, а если ошибаюсь, приближается.
Еще обнаруживается, что мне доступно одаривать тех, кого я считаю достойными, правда, пока не совсем понятно чем.
Во всем этом мне предстоит разобраться.
Каналья обратился к Наташке:
— Объясни этим… господам еще раз.
Наташка высунулась из-за его спины и оттарабанила как по писаному:
— Я не знаю, где мой бывший парень. Он меня бросил. В городе не появлялся, это сто процентов
Сгорев в ядерном взрыве, я вернулся в себя четырнадцатилетнего. Меняя свою жизнь и помогая близким избежать ошибок, я обнаруживаю, что дата катастрофы отодвигается, когда я делаю правильный шаг, а если ошибаюсь, приближается.
Еще обнаруживается, что мне доступно одаривать тех, кого я считаю достойными, правда, пока не совсем понятно чем.
Во всем этом мне предстоит разобраться.
Псину, опять же, завёл. Кстати, Мухтар спрашивал, что это ты в гости не заходишь.
— Так уж и спрашивал, — рассмеялся я.
— Ага, — кивнул Шульгин. — У него по взгляду всё видно. Взгляд умный. Умнее, чем у некоторых наших коллег.
Мы рассмеялись в голос.
Матёрый опер из 90-х неожиданно оказывается в нашем времени — в теле молодого и субтильного штабного лейтенанта. В отделе Полиции его никто не воспринимает всерьёз. Но он-то знает, как работать по старой школе: жёстко, с улицы, с притона. Теперь он снова на службе — среди оперков с айфонами, забывших, как колоть жуликов без компьютеров и баз данных, как брать опасного преступника с одним только блокнотом и стальным взглядом. А он помнит. И он вернулся. Чтобы снова стать опером и... достать...
«Мёртвая поэзия»… — хмыкнул я. — Очень символично. Теперь уж точно мёртвая. Мертвее не бывает, ага… Самоубийцы, что ли? Слушайте, а может, они сами заслонку прикрыли? Ну, типа, красиво уйти из постылой жизни со стихами, общим строем. А?
Матёрый опер из 90-х неожиданно оказывается в нашем времени — в теле молодого и субтильного штабного лейтенанта. В отделе Полиции его никто не воспринимает всерьёз. Но он-то знает, как работать по старой школе: жёстко, с улицы, с притона. Теперь он снова на службе — среди оперков с айфонами, забывших, как колоть жуликов без компьютеров и баз данных, как брать опасного преступника с одним только блокнотом и стальным взглядом. А он помнит. И он вернулся. Чтобы снова стать опером и... достать...