Но мы-то с вами иные, мы с родиной своей и в горе и в радости, поскольку за границей и горилка пресна, и водка солёна, и пельмешки тайские с креветкою, и блины-палачинки, а борщ наш, всеми искренне любимый, прозывается по всему царству полтавскому – борщом холопским! Да попустим ли мы стать холопами тех горделивых ляхов?!
Могучий атаман Сирко в гробу бы перевернулся при таких словах! Он бы, как и великий гетман Хмельницкий, проклял бы на веки вечные свой народ, вдругорядь сунувший волю свою в католическое ярмо.
Ведь что ни говори, а мужчины, они в любом возрасте дети. Ежели есть какая тайна или просто какой необъяснимый запрет, без дела никем зазря не возводимый, так ведь непременно сыщется пара ретивых хлопцев с шилом в заднице, что не даёт им сидеть со спокойствием на одном месте, а так и толкает в шею, ровно бес мелкий из-за левого плеча нашёптывает: поди, глянь, вдруг чё интересное, а?!
– Да уж, как такая эффектная, многоступенчатая, я бы выразился, женщина, как Солоха, могла запустить в свой дом чёрта?
– Та хиба ж я её розумию?! Мамо, вона… вона… у ей свои закидоны…
– Понятно. Но, ей-богу, чёрт в доме – это уже перебор.
– Мамо, вона ж всегда мамо! Может и приласкати, а может и рушником по заду. Як я можу ридну маменьку видьмой назвати? Ни як! Може, оно так и було, шо греха таить, однако же…
– Что?
– Ну як же вы не бачите?! Мамо и видьма – то ж не в пропорции!
– Опять читать пошёл, – печально вздохнула Анна Матвеевна, глядя ему вслед. – Уж лучше б влюбился, что ль…
– От него дождёшься, – в один голос поддержали сестрицы. – Тока с Вакулой и ходит!
Но ведь в те невинные времена чистая мужская дружба их брата с простым кузнецом никого не смущала и на всяческие неприличные мысли с пошлыми шуточками никоим образом не наводила. Вот жили же люди, а?
А уж прогуляться в хорошей компании, с верным другом, по ночной прохладе, свежему воздуху, наполненному ароматами полыни и спелых яблок, так вообще одно сплошное удовольствие. Даже если с трупом за плечами…
- Сё?! Сё се таке, а?! - шепелявя абсолютно беззубым ртом, изумлённо спросила ведьма. - Охти сь мне эти косяки юсские, и слова им не скяси! Съязу так по сюбам и бьють…
- Стучите вы, паныч, а то у мене такая нервозность в левой ноге собразовалась - боюсь, коли пну, так и дверь снесу к чертям собачьим!
- Мы здесь! - тут же подняли радостный визг собачьи черти за их спиной. - Ждём дверь!
- Ну хоть сам бы чего предложил, а? Сидит тут себе, критикует. Художника обидеть легко!
- Кузнеца обидеть ещё легче! - резонно возразил Вакула. - От тока потом зубы вставить сложнее.
– Вот кто я? Я есмь чёрт! – не спеша объяснял не особенно пьяный, но уже не такой уж трезвый Байстрюк. – Живу себе в Запорожской Сечи и души христианские на грех толкаю. Работа такая, шо робить? Но ежели я вас не хочу забить, ну не хочу, и всё?!! Запали вы мне у сердце! Мы ж з вами и горилку пили, и супротив ляха на шаблюках рубилися, и в пекле вы до меня в гости захаживали, як промежду добрых соседей водится.
Молодые люди молча кивнули. Верно, было, не сотрешь.
– Так и кто ж я теперича? Я чёрт али запорожец?! А може, я запорожский чёрт и на том стоять буду! Не позволю своих сотоварищей своей же рукою в могилу извести, нет на то моей козацкой воли и правды! И нехай они там в своей Раде на навоз изойдут…
– В пекле? – на всякий случай уточнил Николя.
– Та тьфу, не велика разница, – сплюнул Байстрюк
– Эд, собирайся, ты идёшь со мной.
– Ура, гулять! Где мой шотландский килт?
– Не гулять, скорее чинить разборки.
– Ура, разборки! Где мой молоток?
– Папуль, это мы!
– Мы? – рыча, удивился я.
– Открывай, пока она не сказала «дедуль», – посоветовал кудрявый бог, и я мигом сдвинул засов.
Иггдрасиль мне всей корневой системой в самое весёлое место…
– Иди давай. Не спрашивай меня ни о чём. Просто убей там всех и возвращайся!
– Чтобы вместе убить всех тут?
– Ты понимаешь меня как никто, Ставр Белхорст!
Личные отношения и остаются личными до тех пор, пока ты не начнёшь выкладывать фото своей жизни в инстаграмме и забивать собственной физиономией все социальные сети. Внимание хоть какого-то сообщества к тебе, любимому, так затягивает, что человек и не замечает, как готов выложить всё самое сокровенное, лишь бы получить лишний лайк или вызвать маленький пошлый скандальчик.
– Вернёмся живыми, набью тебе морду.
– Что ж, теперь у тебя есть серьёзный стимул вернуться, – философски резюмировал бывший бог.
– Это который младший брат короля Ричарда Львиное Сердце? – не удержался я.
– Нет, это деверь кузена четвёртого брата от третьего брака короля Вильгельма Третьего Редкозубого!
– Да, Седрик, извини, очень надо. Присмотри тут за всем, не тревожь леди Дану, не зли Эда, займи работой Метью, придуши леди Мелиссу, задай корма Центуриону с Ребеккой, ничего не перепутай!
– Да, па! Мне на Центурионе удобно ездить, сидишь как на диване. – Значит, я толстый? Толстый, да?!
– Нет, я реалист. Пессимисты у нас в Закордонье не выживают. Оптимисты, впрочем, тоже.
Баба-яга погрузилась в мечтательное состояние древнерусской медитации, то есть, закрыв глаза, приплясывала в одном ей слышимом ритме, кружась по избе, время от времени делая маленькие глоточки из зелёного пузырька.
— Много я летал-вылетал, по всему свету гулял-гуливал, изголодался-стосковался весь, — ответил незнакомый мужской голос.
Мы с Митькой затаили дыхание…
— Ох, какой гусь! Какой стол! Какая жена моя красавица, хозяюшка! А что… что-то тут русским духом пахнет?..
— Митя?!! — сквозь зубы зарычал я.
— Ни-ни, Никита Иванович, — упёрся он. — Не я энто! Мне хучь и страшно, но воздух не спопортил, держуся!
Я понял, что нам деликатно указывают на дверь. Пока прямо не послали по известному маршруту, оставалось лишь поблагодарить за содействие, быстро собраться и, утянув за собой напарника, покинуть дом супругов Воронов.
Митяй, кстати, упирался изо всех сил, ноя, что хозяйка якобы делала ему из-под стола тайные знаки интимного характера, показывая то на веник, то на ухват, то на скалку. Лично я бы интерпретировал это как «выметайтесь, не то схлопочете», но у парня были какие-то иные ассоциации…
Обед у нас в Лукошкине у каждого свой, в свои часы, в зависимости от рабочей нагрузки и образа жизни. К примеру, у нас в отделении обед с часу до двух, у мастеровых людей с двенадцати до часу, а у царя — да как ему заблагорассудится!
Если поздно встал после вчерашнего, у его величества обед может быть и в четыре, и в пять, и в шесть вечера, по настроению. А может, и сразу ужин! Ему всё можно, он же царь...
- Приехали, - крикнула говорящая птица, топорща перья. - Вот он, камень придорожный, на нём сама судьба три дороги выбила. Куда свернёшь, сыскной воевода?
- Прямо, туда, где нас обещают грохнуть, - уверенно указал я.
Олёна и Василиса обернулись ко мне за объяснением.
- Милая, ну какие ещё варианты? Налево сходили. Не то чтоб коня потеряли, а даже наоборот, нашли! Направо - женатому быть. Я направо, ты мне по шеям, а сдались нам лишние скандалы в доме? Пошли туда, где убивают. Хоть посмотрим, что и как...