Попытки продать свою жизнь представлялись ему как разрозненные шаги. Как будто бросаешь в воду цветы, по отдельности, один за другим. Их может унести вода, они могут утонуть или уплыть в море. Ханио не приходило в голову, что где-то эти цветы собирают и ставят в вазу как украшение.
Ты все как маленькая девочка. Тебе уже тридцать лет, а ты все шляешься по Синдзюку, как привидение, раскрашиваешь окружающий мир в голубое по своему усмотрению и радуешься этому. Если включить лампу синего цвета в крошечной комнатке, все станет голубым, но это не означает, что комната превратилась в море.
Сказать, что жизнь не имеет смысла, легко. Но сколько требуется энергии для бессмысленной жизни!
Мир — это неправильная кривая, которую никакой математикой не опишешь. А земной шар, скорее всего, и не шар вовсе. Земная поверхность то искривляется и выгибается внутрь, то в следующий миг вдруг вздыбливается и образует стену из отвесных скал.
День, такой странный и ясный, перевалил за экватор. Весенний день, ассоциирующийся с пустым и полным света пространством, когда что-то непомерно большое отодвинулось куда-то в сторону.
Прелесть изумруда как раз в этих самых вкраплениях. Когда смотришь на такой камень, кажется, что перед глазами разливается зеленое море. Эти включения
имеют эстетическую ценность. Можно сказать, пожалуй, что в изумруде в отличие от бриллианта чувствуется какая-то загадочность, тайная страсть. Если в легких дымчатых вкраплениях и таится жизненная сила этого великолепного зеленого камня, то можно предположить, что в нем заключен некий природный секрет.
Вы не дорожите своей жизнью. Чего вы добиваетесь? До войны люди, имевшие честь называться подданными императора, были готовы отдать свою жизнь за родину. И вы собираетесь обменять свою жизнь на презренный металл только потому, что в мире, в котором мы живем, правят деньги?
Во время работы в «Tokyo Ad» у него было ощущение, что он умер: дни — один за другим — проходили в суперсовременном, чересчур ярко освещенном офисе, где все были одеты по последней моде и занимались непыльной работой. А сейчас он, наверное, являет собой странное противоречие — человек, решивший умереть, сидит, потягивает коньяк и, наплевав на смерть, что-то еще ожидает от будущего.
Можно оценить мою жизнь в двести тысяч или в триста — разницы никакой. Деньги движут миром, только когда ты жив.
В профиль она выглядела очень привлекательно, носик с горбинкой был как точеный. Женщины с безвольно опущенными носами наводили на Ханио тоску, но к носу этой девушки претензий быть не могло.
Если мир трансформируется в нечто значимое, у кого-то может возникнуть мысль: а стоит ли жалеть о смерти? Другие могут подумать: раз мир не имеет смысла, чего тогда хвататься за жизнь? В какой точке сходятся эти два подхода? Что касается Ханио, то для него обе эти дорожки вели к одному и тому же — к смерти.
Примерно тогда я понял одну вещь: когда я являю окружающим свою подлинную суть, они почитают это лицедейством; когда же я разыгрываю перед ними спектакль, люди считают, что я веду себя естественно.
– Ты думаешь, что, если подаешь милостыню, человеку это в радость. Большая ошибка. Никак не можешь понять, что чем больше ты по всякому поводу раздаешь деньги, тем больше люди сомневаются в твоей искренности. По характеру моей работы я знаю, что доверие людей нужно завоевывать скромностью. Оставь эти вульгарные замашки.
Кадзу не могла жить без страстей. То, что ее пылкая натура может обременять других, она обнаружила лишь сейчас. Ногути отказывался от всех перемен, которые она собиралась внести в его быт. Ногути упрямо жил своей жизнью. Несмотря на это, Кадзу по-прежнему любила мужа. По вечерам в субботу он изредка болтал с ней, как всегда, почти не шутил, но рассказывал о зарубежных романах, читал лекции о социализме.
На деле Ногути выразился куда прозаичнее. Он жестким, приказным тоном сказал, глядя мимо Кадзу:
– Все, больше я политикой не занимаюсь. Дважды в жизни бросал это дело. У меня были идеи, они важнее победы. Ты приложила много сил. Действительно приложила много сил, но теперь мы станем жить в уголке, потихоньку, только на пенсию. Как дед с бабкой.
Кадзу, опустив голову, кротко ответила:
– Да.
Ногути, как и многие отошедшие от дел политики, для поздней поры жизни приберег «поэзию». До сих пор у него не было времени попробовать эту высохшую пищу. Он не думал, что это вкусно, но подобных людей привлекает не поэзия сама по себе, а то, что скрывается в неистовой тяге к ней, олицетворяет непоколебимость и устойчивость мира. Поэзия должна явиться, когда исчезнет страх перед очередной переменой в жизни, когда станет понятно, что тебя уже не охватят беспокойство, желание, тщеславие.И тогда все жизненные невзгоды, все логические построения должны раствориться в поэзии и потянуться струйкой белого дыма к осеннему небу. Тем не менее о надежности поэзии, а равно о ее бесплодности Кадзу знала куда больше.
И это отсутствие рассказов о прошлом подчеркивало, что живой человек здесь лишь он.
" Зрелого человека невозможно перевоспитать: можно только принять, что любовь - это когда глаза мужчины сверкают, не в силах от тебя оторваться. Остаётся лишь кротко и честно ответить на чувства и пристойно общаться в пределах не возможностей, заданной логикой страсти. "
Уважение чужих иллюзий стояло первым пунктом в правилах Сэйитиро. Это было основным смыслом жизни и главным условием, чтобы прожить её абсолютно неискренне и абсолютно несерьёзно.
Чтобы очаровать мужчину, нужно куда больше денег, чем на то, чтобы очаровать женщину.
Она не любила птиц, не любила собак и кошек - вместо этого питала неутолимый интерес к людям.
Очаровывать людей, опьянять их – значит превратиться в ветер.
Просто так украсть у других их притязания – исключительно доброе дело.
Он не испытывал жизненных трудностей, не страдал от того, что не ладил с людьми и обществом в целом.
Его сердце было добрым, но доброта совсем не та любовь.