— Мы живем в неспокойное время, — промолвил брат Кадфаэль, большая часть жизни которого прошла в боях и походах, — и кто скажет, что уступчивость приносит больше добра, чем твердость? ...
Мы, смертные, имеем дело с тем, что есть, — ответил Кадфаэль, — а то, что могло бы быть, оставь тому, для кого это не тайна, ибо Он читает в сердцах.
А всякий, кто хоронит ровесника, как будто присутствует на собственных похоронах.
Однако я ценю верность и преданность, и считаю, что не так уж важно, каков тот, кому ты служишь. Главное — каков ты сам.
Она действительно не имела навыка засыпать мгновенно — это приходит с возрастом и опытом.
... если ищешь благосклонности сильных мира сего, не следует допускать, чтобы о тебе позабыли.
«Вот оно что, — сообразил Кадфаэль, — так, значит, дела обстоят. — Монах готов был руку дать на отсечение, что Берингар догадался о его планах на сегодняшнюю ночь и решил все поставить на кон. — Ну что ж, коли он такой храбрый да проницательный, что и мысли мои читает — посмотрим, может, и я сумею кое-что прочесть в его голове».
Брат Кадфаэль ухитрился отстоять заутреню и первую обедню и дождаться конца собрания капитула (которое, по правде сказать, в этот день было необычно кратким), сохраняя безмятежное выражение лица, хотя мысленно он казнился и кусал себе локти, дивясь, с чего это он впал в такое благодушие, что чуть царствие небесное не проспал, а в результате позволил противнику получить преимущество.
— Разве в этом и заключается справедливость? — грустно произнес он. — Мы с тобой вывели на свет Божий грехи одного человека, чтобы навсегда скрыть позор другого.
— Не стоит тебе, — посоветовал Кадфаэль, — оглядываться назад и сокрушаться о том, что уже миновало. Ты исполнил то, что выпала на твою долю, и исполнил достойно.