На самом деле ничего не пропадает навсегда. Оно непременно окажется или запрятанным среди беспорядка у какого-нибудь иррационала, или у рационала на полке № 14
Расскажи, о чем ты собираешься рассказать; потом расскажи то, что ты хотел; а потом расскажи, что ты только что рассказал.
Внешний мир утомителен, но от него никуда не деться: всем нам приходится ежедневно с ним сталкиваться, но для интроверта он не более чем неизбежное зло.
В американском обществе интровертов примерно в три раза меньше, чем экстравертов. Следовательно, им приходится ещё в раннем возрасте развивать специальные навыки адаптации, потому что общество чрезмерно давит на них, требуя стать такими, как все. Каждый день, почти с первой минуты пробуждения, интроверт подвергается нажиму: соответствуй внешнему миру!
Каждый экстраверт похож на всех остальных экстравертов, на некоторых других экстравертов и ни на одного из других экстравертов.
"Когда ты показываешь на кого-то пальцем,три пальца показывают на тебя"
Господи, дай мне храбрость, чтобы изменить то, что я могу изменить, спокойствие, чтобы принять то, что я не могу изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого.
Не верится, что безумная власть, разрушающая сейчас все, что с таким трудом создали для себя обычные люди – интересную работу, уют и отдых, да мало ли что еще! – это навсегда. Невозможно в это поверить, глядя на маленькую площадь со старинной церковью и авангардными фигурами – площадь, сделанную из таланта, как из первоначальной глины. Но верь не верь, а время-то идет. Драгоценное, невосполнимое время своей единственной жизни уходит бессмысленно, мучительно тянется в пустоте непонятного и зловещего ожидания.
Ты, Рит, даешь для этого повод самим своим существованием, – философским тоном произнес Лева. – На тебя только глянешь, сразу понятно: с этой женщиной можно ни о чем не беспокоиться. А мужчинам этого показывать нельзя, – заключил он.
Все, что мучило его этим вечером – грубая сила жизни и собственное ничтожество, – наконец исчезло. Нет, не исчезло, он понимал, что все это никуда не делось. Но оно перестало быть всеобъемлющим, вот что. Не везде ему место! Оно отступило в свои пределы, и там, в этих пределах, где оно и было всегда, Митя знал, что с ним делать. Но остался, как в сказке, чертог, где нет ни грубости, ни цинизма, где девушка сидит у окна над книжкой и думает о том, как нарисовать стихи, и даже то, что эта девушка любит другого и счастлива своей любовью, – даже это не отнимало у Мити ни капли счастья.