admin

А полное счастье, как бы оно не было коротко, в друзьях не нуждается.

Месть еврея

Вера Крыжановская-Рочестер

Насколько свободны мы в жизни и любви, если общество отвергает от рождения наше происхождение и кровь? Венгрия, вторая половина XIX столетия. История любви юной аристократки и успешного банкира, счастью которых мешают предрассудки, как окружающих, так и собственные. Как часто в погоне за счастьем мы совершаем безрассудные поступки…

тогда, как и теперь, моя любовь охраняет тебя.

Месть еврея

Вера Крыжановская-Рочестер

Насколько свободны мы в жизни и любви, если общество отвергает от рождения наше происхождение и кровь? Венгрия, вторая половина XIX столетия. История любви юной аристократки и успешного банкира, счастью которых мешают предрассудки, как окружающих, так и собственные. Как часто в погоне за счастьем мы совершаем безрассудные поступки…

Действительное равнодушие не нуждается в уловках, а настоящая любовь не выставляется напоказ, этим можно обмануть только...простака.

Месть еврея

Вера Крыжановская-Рочестер

Насколько свободны мы в жизни и любви, если общество отвергает от рождения наше происхождение и кровь? Венгрия, вторая половина XIX столетия. История любви юной аристократки и успешного банкира, счастью которых мешают предрассудки, как окружающих, так и собственные. Как часто в погоне за счастьем мы совершаем безрассудные поступки…

Никто не ответственен за случайность своего рождения в той или другой среде.

Месть еврея

Вера Крыжановская-Рочестер

Насколько свободны мы в жизни и любви, если общество отвергает от рождения наше происхождение и кровь? Венгрия, вторая половина XIX столетия. История любви юной аристократки и успешного банкира, счастью которых мешают предрассудки, как окружающих, так и собственные. Как часто в погоне за счастьем мы совершаем безрассудные поступки…

Золото покоряет самые застарелые предрассудки, и гордые христиане низко кланяются еврею, чтобы получить от него презренный метал, который пройдя через наши руки, не оставляет не себе клейма.

Месть еврея

Вера Крыжановская-Рочестер

Насколько свободны мы в жизни и любви, если общество отвергает от рождения наше происхождение и кровь? Венгрия, вторая половина XIX столетия. История любви юной аристократки и успешного банкира, счастью которых мешают предрассудки, как окружающих, так и собственные. Как часто в погоне за счастьем мы совершаем безрассудные поступки…

Невинность всегда торжествует.

Бенедиктинское аббатство

Вера Крыжановская-Рочестер

Человек – неразрешимая загадка. Каким образом соединяется и как отделяется от тела наше невидимое «я», которое думает, страдает, учится, и может ли оно испытывать любовь, ненависть и гнев, когда от него остается одна безжизненная масса, которая когда-то чувствовало, любило, говорило? Ад, которого мы ожидаем после нашей телесной смерти, есть ничто иное, как темное состояние наших душ, и это состояние создано нами самими, нашими мрачными, заблудшими душами. И до той поры, пока не произойдет в нас...

Нужда делает открытия, дает известность и творит героев, а изобилие — никогда!

Бенедиктинское аббатство

Вера Крыжановская-Рочестер

Человек – неразрешимая загадка. Каким образом соединяется и как отделяется от тела наше невидимое «я», которое думает, страдает, учится, и может ли оно испытывать любовь, ненависть и гнев, когда от него остается одна безжизненная масса, которая когда-то чувствовало, любило, говорило? Ад, которого мы ожидаем после нашей телесной смерти, есть ничто иное, как темное состояние наших душ, и это состояние создано нами самими, нашими мрачными, заблудшими душами. И до той поры, пока не произойдет в нас...

я задумался, можно ли считать нормальным способ спасения диких животных путем прибивания их голов к стенке.

От мыслей о Ленине я перескочил к нашему недавнему прошлому и настоящему, задумался о культе новой личности, который зарождается на моих глазах. Вспомнились девяностые годы, которые для кого-то были лихими, а для меня годами больших надежд. Надежды, кроме всего, на то, что ненавистный режим рухнул, а с ним ушли в прошлое его пороки и среди них склонность людей к созданию новых культов. Но время надежд сменилось временем смутным. Война на Кавказе, взрывы домов в Москве, убийства политиков, журналистов и бизнесменов. Все это принесла с собой объявленная свобода. Одни воспользовались ею и рванули на Запад. Другие увидели, что в родных пределах есть чем поживиться, и поживились. Немногие пытались воспользоваться выпавшим для России шансом превратить Россию в свободную демократическую страну европейского типа. Одни гибли, другие богатели, третьи нищали. Раздувались и лопались репутации. Помню, как тогдашний наш вождь вывел за ручку маленького человечка с острым носиком и тонкими губками и сказал: вот теперь он будет ваш отец и учитель. Все удивились, потому что до того человечек был известен только тем, что служил ординарцем у большого градоначальника и носил за ним его раздутый портфель. Иностранцы не знали о нем даже и этого и поначалу задавались вопросом: «Who is this guy?» Человечек стоял перед удивленным народом, обводил всех оловянными глазами, а потом тихо сказал: «Замочу!» И хотя сказанное слово было почти плагиатом из одного сочинителя позапрошлого века, народ, того сочинителя не читавший, в маленьком человечке сразу признал человека большого и взревел от восторга. Мужчинам он сразу показался выше ростом и шире в плечах, а женщины восхищались его статью, походкой и при виде его испытывали что-то похожее на оргазм. А он, пользуясь любовью народных масс, решительно взялся за дело и начал с того, что повелел всем петь старую песню. Потом обыкновенную демократию перестроил в вертикальную и суверенную, все богатства земли распределил между своими, но какие-то куски кидал народу, и тот с благодарностью это, говоря по-нашему, хавал, полагая, что, имея такое питание, всякими глупостями вроде свободы и демократии можно и пренебречь. Замечу попутно, что свобода поначалу кажется хорошим обменным товаром. Сначала ее меняют на еду, потом на то, чтоб всегда было не хуже, чем сейчас (стабильность), потом на безопасность и только потом-потом оказывается, что нет ни еды, ни безопасности, ни стабильности, ни свободы. При Перлигосе народ уверовал, что никогда так хорошо не жил, как при нем, и задавался вопросом: если не он, так кто?

– Настоящий мужчина – это прежде всего человек, который так же, как женщина, имеет право на жизнь, свободу и стремление к счастью.
– Ой, как вы здорово говорите! – воскликнула Зинуля.
– Это не я сказал.
– А кто?
– Томас Джефферсон.
– А кто это?
– Был такой один, американец.
– А-а, американец, – разочарованно протянула Зинуля. – Так это ж американцы, они мало ли чего наговорят. А я считаю, что настоящий мужчина рождается воином.
– Чушь, – возразил я. – Не воином, а человеком. Мыслящим и чувствующим существом. Которое так же, как женщина, имеет право бояться смерти, боли и унижения. И наоборот: пора бы уже вырастить мужчин, которые боятся убивать, делать кому-то больно и унижать кого-то. Мужчина имеет право быть пацифистом, ненавидеть войну, не хвататься за оружие, беречь себя и избегать убийства других людей во имя каких бы то ни было целей, кроме самых крайних случаев, когда надо и приходится даже ценой своей жизни защищать свою семью от бандитов, от внешних врагов и от своего государства, которое бывает хуже внешних врагов. Но какой-нибудь авантюрист, кочевник по горячим точкам или просто послушный исполнитель, готовый убивать, а хоть быть убитым по приказу, за кусок какой-нибудь территории, за высокую идею, за то, чтобы заставить кого-то жить по-нашему, за деньги, ордена или ради удовольствия, какого бы пола он ни был, он для меня вообще не совсем человек.