У меня было десять жен, суккуба, – безразлично отозвался Князь. – Одна хотела власти, вторая – денег, три других – детей, а остальные – моей смерти. Что нужно от меня тебе?
— Хель… — через минуту негромко спросила Ульяна. — Хеля, а что там хоть было-то… внизу?
— Да ничего особенного, всё как у нас. Стены, люстры, двери…
— А демоны?
— А что, демоны разве не люди? Подумаешь, рогатые мужики с хвостами.
— Ну а Князь? Он вообще какой?
Я машинально потерла саднящие, но уже переставшие болеть запястья — заживало на мне всегда быстро.
— Нормальный он… для Князя.
Экзамены для меня – как эшафот для бессмертного. Убить не убьет, но по шее бьет больно.
Люблю я свою семейку. Милые, приятные люди, могут поддержать в нужный момент, а если не поддержали, то получается, что момент был ненужный.
Ну не ждете же вы от воровки идеальной биографии?!
Вообще, прослеживается удивительная закономерность: люди непременно держат своё слово, если пообещали что-то мерзкое.
В этот момент я могла лишь молча восхищаться его умом, потому как разгадать то, чего не существует, по силам лишь немногим.
Любовь не спасает, она воспитывает и растит, вынашивает в себе то, что освещает жизнь, и ведет нас в темном лесу. Она таится в серых буднях, тяжелой работе, бесцельно потраченных часах; она не скользит на золотых плотах по сверкающим рекам, не поет, не сверкает и никогда ничего не заявляет вслух. Но поздним вечером, когда в доме подметено, угли закрыты в печи и дети уложены спать, поздним вечером, в постели, в медленных взглядах, без движений и слов, - поздним вечером посреди утомительной и жалкой жизни, повседневного неказистого существования, каждый из нас становится колодцем, из которого черпает другой. И мы любим друг друга и учимся любить себя.
Бывает только два случая, когда в этой жизни возможно все, когда человек пьян и когда он придумывает истории.
Гости расходились по домам, унося с собой толику очарования этой женщины, не красавицы, но совершенства. Что было удивительно в храме искусства, ибо она не музицировала, не писала красками, не сочиняла, а дни напролет беседовала с умами более блестящими, чем её собственный. И притом что она не путешествовала и вообще не любила перемен и притом что многие женщины той же судьбы остались бы просто светскими модницами, Леонора Аччиавати сама по себе представляла целую вселенную. Из наследницы, обречённой на скучное существование людей своей касты, судьба сотворила душу мечтательную, наделённую даром мистического видения, так что, оказавшись рядом с ней, люди ощущали, как в них открывается окно в безбрежность, и понимали, что вырваться из тюрем можно, только углубившись в себя.