Там, где моралист исполнится негодованием, а поэт-трагик — жалостью и ужасом, мифология превращает всю жизнь в безмерную и ужасающую Божественную Комедию. Ее олимпийский юмор ни в коем случае не является бегством от жизни — он жесток в той же мере, как и сама жизнь, — или, если угодно, как жестокость Бога, Творца. В этом отношении мифология заставляет видеть в трагическом настроении нечто истерическое, а в обычной моральной оценке — близорукость. Впрочем, эта жестокость уравновешивается убежденностью в том, что все, что мы видим, является лишь отражением той силы выживания, которую не затрагивает боль. Поэтому такие рассказы хоть и безжалостны, но и бесстрашны, исполнены радости возвышенной безличности, рассматривающей себя во всех эгоцентричных, во всех сражающихся личностях, которые рождаются и умирают во времени.
Сновидение — это персонифицированный миф, а миф — это деперсонифицированное сновидение; как миф, так и сновидение символически в целом одинаково выражают динамику психики. Но в сновидении образы искажены специфическими проблемами сновидца, в то время как в мифе их разрешения представлены в виде, прямо однозначном для всего человечества.
Подобно счастливым семьям, все мифы и спасенные миры похожи друг на друга.
. Каждый несет в себе все, и потому все можно искать и найти в самом себе. Различия пола, возраста и сферы деятельности не существенны для человеческого характера; это лишь костюмы, которые мы надеваем на время своего выступления на сцене мира. Внутренний образ человека нельзя путать с его одеяниями.
Счастливый конец сказки, мифа и божественной комедии души следует рассматривать не как противоречие, а как превосходство над вселенской трагедией человека. Объективный мир остается тем, чем он был, но в связи со смещением центра внимания внутрь самого субъекта, он кажется изменившимся. Там, где раньше боролись жизнь и смерть, появляется бессмертное существо-такое же индифферентное к случайностям времени, как кипящая в котелке вода к судьбе пузырька, или как космос к появлению или исчезновению звездной галактики
Основной функцией мифологии и обрядов всегда было сохранение символов, направляющих человеческую душу вперед, в противоположность другим постоянным человеческим фантазиям, которые обычно привязывают его к тому, что осталось позади. В действительности вполне вероятно, что очень высокая распространенность невротичности в наше время является следствием упадка столь эффективной духовной помощи в нашем обществе. Мы остаемся прикованными к неизгнанным образам раннего детства и потому не чувствуем настоятельной необходимости перехода к взрослой жизни.
Делом подлинной мифологии и волшебной сказки является раскрытие особых опасностей и методов преодоления темного внутреннего пути от трагедии к комедии. Потому происшествия в них фантастичны и «нереальны»: они олицетворяют психологические, а не физические свершения. Даже если легенда связана с реальным историческим лицом, обстоятельства его побед представляются не в житейских формах, а в образах сновидения, ибо смысл заключен не в том, что некто совершил на земле, а в том, что, прежде чем этот некто смог совершить что-либо на земле, иной, более важной, первичной его составляющей пришлось перенестись в лабиринт, известный и посещаемый каждым из нас в сновидениях.
мифология не всегда присваивает своему величайшему герою качества добродетельного человека. Добродетель является всего лишь педагогическим вступлением к кульминирующему прозрению, которое заходит намного дальше любых пар противоположностей. Добродетель подавляет эгоцентричность личности и делает возможной трансперсональную сосредоточенность; однако, когда последняя достигается, какое значение имеют страдание или удовольствие, порок или добродетель как своего собственного эго, так и любой другой личности? Пронизывая все, такая превосходящая сила воспринимает то, что обитает во всем, что во всем прекрасно и во всем достойно, что во всех проявлениях вызывает почтение.
Но этот лукавый бог никогда не откроет даже самому искусному вопрошающему полного содержания своей мудрости. Он ответит только на заданный ему вопрос, а то, что останется скрытым, может оказаться как великим, так и банальным - все зависит от самого вопроса.
Слишком ранняя концентрация на теоретических задачах может затормозить нормальное развитие ребёнка. Мы иногда забываем, что природа имеет собственное расписание развития человека. Пытаться научить трёхлетку писать -- это всё равно что обучать трёхмесячного младенца ходить. Можно нанести необратимый вред
Если у ребёнка есть некоторое представление о том, кто он такой, он неизбежно будет к пяти годам обладать собственным мнением. Этой способности очень легко научить -- надо просто поощрять ребёнка в том, чтобы он высказывал своё суждение, не боясь, что его накажут.