Мои цитаты из книг
При всяком положении можно поставить себя с достоинством.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
— Скажите, вы не намерены бросить игру?
— О, черт с ней! Тотчас же брошу, только бы...
— Только бы теперь отыграться? Так я и думал
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
И однажды в твоей жизни появится новое имя, которое превратит предыдущее в пыль.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
Но ведь удовольствие всегда полезно, а дикая, беспредельная власть - хоть над мухой - ведь это тоже своего рода наслаждение. Человек деспот от природы и любит быть мучителем.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
Удовольствие всегда полезно, а дикая, беспредельная власть — хоть над мухой — ведь это тоже своего рода наслаждение. Человек — деспот от природы и любит быть мучителем.
***
Иногда самая дикая мысль, самая с виду невозможная мысль, до того сильно укрепляется в голове, что ее принимаешь наконец за что-то осуществимое… Мало того: если идея соединяется с сильным, страстным желанием, то, пожалуй, иной раз примешь ее наконец за нечто фатальное, необходимое, предназначенное, за нечто такое, что уже не может не быть и не случиться! Может быть, тут есть еще что-нибудь, какая-нибудь комбинация предчувствий, какое-нибудь необыкновенное усилие воли, самоотравление собственной фантазией или еще что-нибудь — не знаю.
***
Действительно, человек любит видеть лучшего своего друга в унижении пред собою; на унижении основывается большею частью дружба; и это старая, известная всем умным людям истина.
***
Я может быть, не умею поставить себя с достоинством. То есть я, пожалуй, и достойный человек, а поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да все русские таковы, и знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности-то всего чаще и не бывает, потому что она и вообще редко бывает. Это только у французов и, пожалуй, у некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком. Оттого так много форма у них и значит. Француз перенесет оскорбление, настоящее, сердечное оскорбление и не поморщится, но щелчка в нос ни за что не перенесет.
***
В катехизис добродетелей и достоинств цивилизованного западного человека вошла исторически и чуть ли не в виде главного пункта способность приобретения капиталов. А русский не только не способен приобретать капиталы, но даже и расточает их как-то зря и безобразно. Тем не менее нам, русским, деньги тоже нужны, — прибавил я, — а следственно, мы очень рады и очень падки на такие способы, как например рулетки, где можно разбогатеть вдруг, в два часа, не трудясь. Это нас очень прельщает; а так как мы и играем зря, без труда, то и проигрываемся!
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
Но я, по какому-то странному своенравию, заметив, что красная вышла семь раз сряду, нарочно к ней привязался. Я убежден, что тут наполовину было самолюбия; мне хотелось удивить зрителей безумным риском, и — о странное ощущение — я помню отчетливо, что мною вдруг действительно без всякого вызова самолюбия овладела ужасная жажда риску. Может быть, перейдя через столько ощущений, душа не насыщается, а только раздражается ими и требует ощущений еще, и все сильней и сильней, до окончательного утомления.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
Человек - деспот от природы и любит быть мучителем.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
вы это сказали нечаянно, следовательно, сказали правду
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
Не люблю целоваться с детьми: все дети сопливые.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.
Вы только предположите, что я, может быть, не умею поставить себя с достоинством. То есть я, пожалуй, и достойный человек, а поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да все русские таковы, и знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности-то всего чаще и не бывает, потому что она и вообще редко бывает.
Это — «Игрок».
Произведение жесткое до жестокости, нервное до неровности и искреннее — уже до душевной обнаженности.
Это — своеобразная «история обыкновенного безумия» по-достоевски.
История азарта, ставшего для человека уже не смыслом игры и даже не смыслом жизни, но — единственной, экзистенциальной сутью бытия.
Это — «Игрок».
И это — возможно, единственная «автобиографическая» книга Достоевского.