Одним из необходимых условий личного счастья является праздность.
по дороге на Сахалин: Из Иркутска выбраться тоже было непросто. Добравшись до озера Байкал, Антон с попутчиками поняли, что опоздали на пароход. Антон жаловался: «Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали. <…> Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно»
...бесхарактерные люди подчас в серьезные минуты жизни бывают вреднее злодеев.
В Биаррице было полно русских, недовольных тем, что там полно русских.
Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать... хотя бы Тургенева, которого ты не читал.
Метеоризм до того силен, что я пишу тебе это письмо при свете газового рожка, вставленного в anus.
«Я так подавлен этими похоронами ‹…› на душе — гадко, кажется мне, что я весь вымазан какой-то липкой, скверно пахнувшей грязью ‹…› Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне для „перевозки свежих устриц» и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной. ‹…› Над могилой ждали речей. Их почти не было ‹…› Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и — смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: „Которая жена? А сестра? Посмотрите — плачут! — А вы знаете — ведь после него ни гроша не осталось, все идет Марксу. — Бедная Книппер! — Ну, что же ее жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч» и т. д. Шаляпин — заплакал и стал ругаться: „И для этой сволочи он жил, и для нее работал, учил, упрекал»
А женщины никогда не убивают себя оттого, что любят двоих. Это уже чисто мужской сорт глупости.
Он ей лгал. Он её ловил. Она тоже лгала, но она его не ловила. Он её поймал. Он взял то, что ему захотелось. И тогда ему стало очень больно, так больно, как было потом только один раз, когда ему в повальной драке переломали половину рёбер и одно из них вспороло лёгкое. Вот то же самое было. Только когда он валялся в грязной лагерной палатке рядом с гангренозными больными, блюя кровью, боль была растянута на долгие дни. А когда он понял, что эта женщина отличается от других, вся та же самая боль уместилась в одно мгновение. И принадлежала эта боль не ему, а ей. Просто он почувствовал эту боль, как свою.
- Я не боюсь.
- А... Ну, ты, может, и не боишься. Верю. Я в твои годы тоже не боялся. Дурак был, думал, что меня убить нельзя...
- А разве можно? Вы ведь по-прежнему живы.
- Это только так кажется, парень, - ответил старый солдат и захлопнул забрало шлема.