Со злом я как-нибудь разберусь, главное, не причиняйте мне добра.
С этой девицей мне не везло. Вечно больна, то потому, что перепила, то - потому, что перетрахалась.
...ты утратил веру, но когда настанет час, Бог простит тебя. Бежать надо от людей. Но ты должен идти к Нему, раскрыв навстречу ладони и сердце.
— Вы — позер. Вы хорошо сложены и думаете, что все женщины только этого и хотят.
— Чего — этого?
— Физического.
— Те, кто этого не хочет, — уверенно сказал я, — никогда не пробовали.
Он полагал, что, делая добро, в ответ получишь добро; но ведь если так бывает — это просто случай.
...люди мало заботятся о том, чтобы купить настоящую литературу; они хотят иметь книгу, которую порекомендовал их клуб; ту, о которой говорят, и им совершенно наплевать, что она содержит в себе.
Правда, и вторая дорога — та, о которой Михаил Строгов только что упоминал, — избежав небольшого крюка в сторону Перми, тоже связывает Казань с Ишимом, следуя через Елабугу, Мензелинск, Бирск, Златоуст, где кончается Европа, а затем через Челябинск, Шадринск и Курган. Возможно даже, она чуть короче первой, однако это преимущество сводится на нет отсутствием почтовых станций, плохим содержанием дорог и редко встречающимися деревнями.
И пусть его не видят и не слышат, не подозревают о нем, но он есть и его существование так или иначе должно сказываться на других, иначе он мертвец, тень, пустое место.
Читатель помнит, что во время жестокой расправы Марфа Строгова стояла тут же, простирая руки к несчастному сыну. Михаил смотрел на неё так, как смотрит любящий сын на мать в полследнюю минуту тягостной разлуки. Напрасно крепился он. Слезы ручьями хлынули из глаз его и эти слезы спасли ему зрение. От близости раскаленного металла они превратились в пары, а пары охладили жар. Это был факт, тождественный с тем, что происходит когда плавильщик омочив предварительно руку в воде погружает ее затем совершенно безнаказанно в расплавленный металл.
...Почему все это (воспитание) так легко и просто здесь, в библиотеке (на работе), среди чужих людей, почему так трудно дома, среди своих?
...И там -- в семье -- есть радость труда, любовь и тоже долг.
...здесь, на работе, вопрос о долге прост, так прост, что почти невозможно различить, где кончается долг и начинается наслаждение работой, радость труда. Между долгом и радостью здесь такая нежная гармония.
Радость! Какое странное, старомодное слово! У Пушкина с такой наивной увлекательной красотой проходит это слово, и рядом с ним обязательно идут "сладость" и "младость". Слово для влюбленных, счастливых поэтов, слово для семейного гнездышка. Кто до революции мог предложить это слово к делу, к работе, к службе? А вот сейчас Вера Игнатьевна именно к этой среде прикладывает его, не оглядываясь и не стыдясь, а в семейном ее опыте ему отведено такое тесное место!
Как каталог, быстро перелистала свою жизнь Вера Игнатьевна и не вспомнила ни одного яркого случая семейной радости. Да, была и есть любовь, вот в чем сомнений не могло быть. За этой любовью можно, оказывается, и прозевать выполнение долга, и прозевать радость.
...Что за чушь: любовь -- причина безрадостной жизни! Так разве было!
...Да, как было? Можно ли больше любить своих детей, чем любила она? Но даже эту великую любовь она никогда не выражала. Она стеснялась приласкать Павлушу, поцеловать Тамару. Свою любовь она не могла себе представить иначе, как бесконечное и безрадостное жертвоприношение, молчаливое, угрюмое. И оказывается, в такой любви не радости. Может быть, только для неё? Нет, совершенно очевидно, и для детей.
Это всё от любви? От ее большой материнской любви?
От... слепой материнской любви!
...
Научить любить, научить узнавать любовь, научить быть счастливым -- это значит научить уважать самого себя, научить человеческому достоинству.