То, что мы называем природой, является на самом деле сложнейшей системой, очень тонким механизмом. И вот об этом мы часто забываем. Сначала мы создаем упрощенную картину природы, а затем, убедившись в ее бесполезности, начинаем ее перекраивать и латать.
Война-дело скользкое. Сегодня ты господин, щёлкаешь бичом, а завтра раб, ковыряешься в чужой земле. Кто может знать предначертанное богами?
С него достаточно воспоминаний. В старости это самая вкусная и здоровая пища. Особенно аппетитными казались дни, когда он не жалея сил, добывал вавилонский трон. Ну, просто объедение, совсем как жаренная в собственном соку саранча.
У власти всегда короткий выбор: либо ты царь, либо мертвец.
Вера скрепляет народ, справедливость его возвышает, и в этом деле важен каждый кирпичик. Вынь его - всё здание рассыплется.
- Я понял так, - Кудурру первым подал голос, - что самый гнусный грех, который способен совершить человек, - это грех осквернения?
- Да... - вновь шёпотом откликнулась мидянка. - Нет ничего страшнее, чем опоганить огонь , почву или воду нечистым.
Я глянул на него. Инвалидное кресло. Ноги, укутанные пледом, глаза, обращенные к океану.
- Номер Один, какая она, старость?
Он не оторвал глаз от мерно накатывающихся на берег волн.
- Как же я ненавижу ее, - ровный, лишенный эмоций голос. - Главным образом из-за скуки. Кажется, все проходит мимо. Становится ясно, что ты не такой уж важный, как думалось. Мир движется, ты стоишь на месте и постепенно втягиваешься в единственную оставшуюся тебе утеху. В мыслях только ноль часов, одна минута.
- Ноль часов, одна минута? - переспросил я. - Что это значит?
- Начало следующего дня, - тут он повернулся ко мне. - Игра в выживание. Непонятно лишь, зачем в нее играть. Завтра ничем не отличается от сегодня. Пусть и прибавляет еще один день к уже прожитым.
Если вы подъезжаете к местечку с востока, вам прежде всего бросается в глаза тюрьма, лучшее архитектурное украшение города.
Если верить собственным словам Лавровского, он убил родного отца, вогнал в могилу мать, заморил сестер и братьев. Мы не имели причин не верить этим ужасным признаниям; нас только удивляло то обстоятельство, что у Лавровского было, повидимому, несколько отцов, так как одному он пронзал мечом сердце, другого изводил медленным ядом, третьего топил в какой-то пучине. Мы слушали с ужасом и участием, пока язык Лавровского, все более заплетаясь, не отказывался, наконец, произносить членораздельные звуки и благодетельный сон не прекращал покаянные излияния. Взрослые смеялись над нами, говоря, что все это враки, что родители Лавровского умерли своею смертью, от голода и болезней. Но мы, чуткими ребячьими сердцами, слышали в его стонах искреннюю душевную боль и, принимая аллегории буквально, были все- таки ближе к истинному пониманию трагически свихнувшейся жизни.
- Не понимаешь, конечно, потому что ты еще малец... Поэтому скажу тебе кратко, а ты когда-нибудь и вспомнишь слова философа Тыбурция: если когда-нибудь придется тебе судить вот его, то вспомни, что еще в то время, когда вы оба были дураками и играли вместе,- что уже тогда ты шел по дороге, по которой ходят в штанах и с хорошим запасом провизии, а он бежал по своей оборванцем-бесштанником и с пустым брюхом...