Я определённо заметил, что стоит мне поголодать несколько дней подряд, как мой мозг начинает словно бы вытекать и голова пустеет. Она становится лёгкой и бесплотной, я больше не чувствую её у себя на плечах, и мне кажется, что, когда я на кого-нибудь гляжу, глаза мои раскрываются до невероятности широко.
Я полагаю, можно иметь чувствительное серце, даже не будучи сумасшедшим; есть натуры, которые можно убить одним резким словом.
Она считала меня слишком порядочным человеком, это меня сердило и оскорбляло; я приосанился, набрался смелости и взял ее за руку.
Ах, все это книжные разглагольствования, даже в своем ничтожестве я стараюсь выражаться красиво.
Я разлагался изнутри, во мне разрасталась какая-то черная плесень. А там, на небесах, восседал бог и не спускал с меня глаз, следил, чтобы моя погибель наступила по всем правилам, медленно, постепенно и неотвратимо.
Едва открыв глаза, я по старой привычке начал подумывать, чему бы мне порадоваться сегодня.
Я снова начал мучить себя, намеренно стукался лбом о фонарные столбы, глубоко вонзал ногти в ладони, в безумии кусал себе язык, когда начинал говорить бессвязно, и хохотал всякий раз, когда мне было больно.
– Но куда мы, собственно, пойдем? – спрашивает она и останавливается.
– Куда вам будет угодно.
– Ах, но ведь это так скучно – выбирать самой.
Нельзя говорить о совести в средние века, совесть впервые изобрел учитель танцев Шекспир.
Боль надо мной не властна, мысль не знает удержу.