admin

За такими типами действительно нужен глаз да глаз. А то и глаз, да глаз, да глаз.

Гордость – это, конечно, здорово, – объяснил он, – но колбаса есть колбаса.

У бешеных пена из пасти идёт, - возразил Гаспод. - А он - безумен. Это когда пена в мозгах.

Я никогда даже не допускал, что возможна такая любовь. Я думал, бывает только огонь в крови да страстное желание, и только теперь вижу, что можно любить каждою каплею крови, каждым дыханием своим и вместе с тем ощущать такой безграничный, такой сладостный покой, словно душу твою убаюкали сон и смерть.

Кто несет в себе солнце, тот способен зажечь всех вокруг, тот же, в ком пылает костер, хотя бы и яркий, зажигает лишь тех, кто рядом

...Вителлий, который явился на пир уже навеселе, - без всякого повода он разразился глупейшим смехом.
- Чего хохочет эта бочка сала? - спросил Нерон.
- Смех отличает людей от животных, - молвил Петроний, - а у него нет иного доказательства, что он не кабан.

Вселенную несет на своих плечах не Атлант, а женщина, и порой играет ею как мячом.

Дорожный посох Петра, выскользнув из его руки, упал наземь, глаза были устремлены вперед, на лице изображались изумление, радость, восторг.Внезапно он бросился на колени, простирая руки, и из уст его вырвался возглас: - Христос! Христос!И он приник головою к земле, будто целовал чьи-то ноги.
Наступило долгое молчанье, потом в тишине послышался прерываемый рыданьями голос старика: - Quo vadis, Domine?Не услышал Назарий ответа, но до ушей Петра донесся грустный,
ласковый голос:
- Раз ты оставляешь народ мой, я иду в Рим, на новое распятие.Апостол лежал на земле, лицом в пыли, недвижим и нем. Назарий испугался, что он в обмороке или умер, но вот наконец Петр встал, дрожащими руками поднял страннический посох и, ни слова не говоря, повернул к семи холмам города. Видя это, юноша повторил как эхо: - Quo vadis, Domine? - В Рим, - тихо отвечал апостол.И он возвратился.

– Император пишет стихи, и все подражают ему. Не дозволяется только писать стихи лучше, чем император, и по этой причине я слегка опасаюсь за Лукана… Я-то пишу прозой – правда, не щадя ни самого себя, ни других. А лектор собирался нам читать «Завещание» бедняги Фабриция Вейентона.
– Почему бедняги?
– Потому что ему приказали сыграть роль Одиссея и не возвращаться к домашнему очагу до нового распоряжения. Эта «одиссея» окажется для него куда менее трудной, чем некогда для самого Одиссея, ибо его жена не Пенелопа.

Виниция эти слова поразили, и, придя домой, он задумался над тем, что, возможно, доброта и милосердие христиан и впрямь доказательство их малодушия. Люди твердые, закаленные не могли бы так прощать. Не в этом ли, подумал он, причина отвращения, которое испытывает его римская душа к этому учению. «Мы умеем жить, сумеем и умереть!» – сказал Петроний. А они? Они умеют лишь прощать, но им неведома ни настоящая любовь, ни настоящая ненависть.