«Меня вообще всегда удивляло, что кто-то начинает с кем-то мутить только потому, что ему внешность нравится. Это все равно, что хлопья на завтрак не по вкусу выбирать, а по цвету упаковки»
Я не знаю, что полагается говорить кассирше, когда предстаешь перед ней в полпервого ночи с тринадцатью фунтами зубатки, "Витом", огромной банкой вазелина, упаковкой "Маунтин дью", банкой синей краски и букетом тюльпанов.
Я сказал:
- Все, на самом деле, не так странно.
Женщина откашлялась и, не глядя на меня, пробормотала:
- Нет, все же странно.
Может, на самом деле всё больше похоже на то, что ты говорила раньше — что мы все треснули. Что рождается человек водонепроницаемым цельным судном. А потом происходит всякая ерунда: нас бросают, или не могут полюбить, или не понимают, а мы не понимаем их, и мы теряем, подводим, обижаем друг друга. И наше судно дает трещины. И да, когда появляется первая трещина, конец становится неизбежным. Но между тем моментом, как появляется трещина, и тем, когда судно затонет, есть время. И только в это время у нас есть шанс увидеть друг друга, потому что посмотреть за пределы себя удается только через эти трещины, заглянуть вглубь другого — тоже...когда появляется трещина, внутрь попадает свет. И свет также выходит наружу.
- Ты не беспокоишься насчет того, что будет потом? - Потом состоит из множества сейчас.
"Но ведь дело еще и в том, что на каком-то глубинном уровне нам сложно понять, что другие - такие же люди, как и мы. Мы либо идеализируем их, как богов, либо презираем, как животных".
— В интересных местах ты слова с большой буквы пишешь, — сказал я.
— Да, я серьезно верю, что заглавные буквы надо ставить где попало. Правила слишком несправедливы к словам, стоящим в серединке.
Ссать — это как читать хорошую книгу: если уж начал, фиг остановишься.
И снова бой. А гёрл нам только снится.
Простить нельзя, а забыть можно. Все с собой договариваются.
Им все, что старше двадцати – уже сразу сорок.