Ты сочувствовала мне с поразительным великодушием. Кроме того случая, когда не пустила к себе под юбку.
Мы живём в такое время, когда стало невозможно, как прежде, провести чёткую, кем угодно различаемую границу, отделяющую ближнего от врага.
Поскольку я уже признал свою вину, мне, пожалуй, должна быть дана возможность оправдаться.
...Может ли найти друзей человек, который не любит самого себя?
… видимо, я придавал слишком большое значение своему одиночеству… я вообразил, что оно трагичнее одиночества всего человечества.
Странная это штука — лицо… Раньше я совсем о нем не думал, а как только его не стало, мне кажется, что от меня оторвана половина мира…
Мне кажется, человек загаживает жизнь собственными испражнениями чаще, чем собака останавливается у столбов
…Не тогда ли я начал превращаться в чудовище? И разве не душа чудовища, цепляясь острыми когтями, взбиралась вверх по моему позвоночнику, от чего тело покрывалось холодными мурашками, будто от звука электрической пилы? Несомненно. Именно тогда я стал превращаться в чудовище. Карлейль, кажется, сказал: сутана делает священника, мундир делает солдата. Может быть, лицо чудовища создает сердце чудовища. Лицо чудовища обрекает на одиночество, а это одиночество создает душу чудовища. И стоит температуре моего ледяного одиночества чуть понизиться, как все узлы, связывающие меня с обществом, с треском разорвутся, и я превращусь в чудовище, которому безразличен внешний вид. Если мне суждено превратиться в чудовище, то какого рода чудовищем я стану, что я натворю? Не узнаешь, пока не станешь им. Но одна мысль об этом была так страшна, что хотелось выть.
Тот, кто обладает правом казнить, обязан выслушать показания обвиняемого.
В воображении я превратился в артиллериста, расстреливающего всё, что попадалось на глаза. И в окутавшем меня пороховом дыму я наконец-то заснул.