Нет на прорву карантина – мандолинят из-под стен: «Тара-тина, тара-тина, т-эн-н…»
Неважная честь, чтоб из этаких роз мои изваяния высились по скверам, где харкает туберкулез, где б*ядь с хулиганом да сифилис.
И мне агитпроп в зубах навяз, и мне бы строчить романсы на вас, – доходней оно и прелестней. Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне.
Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря. Заглуша поэзии потоки, я шагну через лирические томики, как живой с живыми говоря.
Мы диалектику учили не по Гегелю. Бряцанием боёв она врывалась в стих, когда под пулями от нас буржуи бегали, как мы когда-то бегали от них.
Товарищ жизнь, давай быстрей протопаем, протопаем по пятилетке дней остаток. Мне и рубля не накопили строчки, краснодеревщики не слали мебель на дом. И кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо.
Явившись в Це Ка Ка идущих светлых лет, над бандой поэтических рвачей и выжиг я подыму, как большевистский партбилет, все сто томов моих партийных книжек.
Мой стих дойдёт через хребты веков и через головы поэтов и правительств.
Пытаюсь я читать и книги, которые ты прислала мне на Пасху, хотя должен признать, "Говардс-Энд" идёт тяжело, как будто кто-то двести страниц пьёт одну чашку чая.
Я не знал, я надеялся.