- Есть копы старые, есть дурные, но старых дурней среди них нет, - сказал патрульный Гамильтон, понизив голос.
И было еще кое-что: он писатель, а значит, выдумщик. Тэд еще не встречал ни одного литератора — включая себя самого, — который знал бы, почему делает что бы то ни было. Иногда ему казалось, что непреодолимая тяга сочинять вымышленные миры — это не более чем баррикада против растерянности, может быть, даже безумия. Отчаянное возведение порядка людьми, способными найти эту великую драгоценность только в своем рассудке… и никогда в сердце.
Невесть откуда взявшийся голос прошептал у него в голове, впервые в жизни: Кто ты, когда пишешь, Тэд? Кто ты тогда?
как неисцелимы и уродливы люди, словно смертная рана на каждом из них
хоть мы и не можем обеспечить тебя большим, чем есть мы сами, но мы тебя не оставим, мы будем стоять между тобой и смертью, пока ты не найдёшь что-то лучшее нас
они друг через друга то и дело постигали разные космические тайны
любая близость человеческая была ценна, наверное, именно из-за этой вечной разлуки
не имел как таковой личности не по причине общественного строя, а из-за личных характеристик
наконец птицы над головой отчётливо сложились в слово «мудак» и полетели дальше
ты вырастешь таким, как твои родители, а если станешь другим - на твоей полочке, быть может, поселятся антидепрессанты
Он наклонился и подтянул сползший носок.
— Холодно на улице?
— Не очень. Ты сегодня не выходил?
— Не хочу идти на улицу без нужды. В это время года дома обычно градусов пять-шесть.
Тедди снял мокрую куртку.
— Во-первых, сегодня плюс один, так что не так все страшно. Во-вторых, что ты имеешь в виду, когда говоришь «дома»?
— Белград, конечно.
— Ты здесь живешь уже почти сорок лет.
— Да, но дом-то остается домом.