Богат и славен Кочубей.
Его луга необозримы;
Там табуны его коней
Пасутся вольны, нехранимы.
Кругом Полтавы хутора
Окружены его садами,
И много у него добра,
Мехов, атласа, серебра
И на виду и под замками.
Но Кочубей богат и горд
Не долгогривыми конями,
Не златом, данью крымских орд,
Не родовыми хуторами,
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей.
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Но мрачны странные мечты
В душе Мазепы: звезды ночи,
Как обвинительные очи,
За ним насмешливо глядят.
И тополи, стеснившись в ряд,
Качая тихо головою,
Как судьи, шепчут меж собою.
И летней, теплой ночи тьма
Душна как черная тюрьма.
Без милой вольности и славы Склоняли долго мы главы Под покровительством Варшавы, Под самовластием Москвы. Но независимой державой Украйне быть уже пора: И знамя вольности кровавой Я подымаю на Петра.
Он без надежд её любил, Не докучал он ей мольбою: Отказа б он не пережил.
В одну телегу впрячь неможно Коня и трепетную лань.
И грянул бой, Полтавской бой!
В огне, под градом раскаленным,
Стеной живою отраженным,
Над падшим строем свежий строй
Штыки смыкает. Тяжкой тучей
Отряды конницы летучей,
Браздами, саблями звуча,
Сшибаясь, рубятся с плеча.
Бросая груды тел на груду,
Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,
Прах роют и в крови шипят.
Швед, русский — колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад со всех сторон.
Была та смутная пора, Когда Россия молодая, В бореньях силы напрягая, Мужала с гением Петра. Суровый был в науке славы Ей дан учитель; не один Урок нежданый и кровавый Задал ей шведской паладин. Но в искушеньях долгой кары Перетерпев судеб удары, Окрепла Русь. Так тяжкой млат, Дробя стекло, кует булат.
Эльд смотрел на меня, и я почти чувствовала, что он хочет коснуться, как прежде. Но вместе с этим в нем было отчуждение: каково знать, что в теле твоего возлюбленного совсем другая и бесконечно чужая душа? С другими привычками, жестами, мыслями.Наверное, только в такой момент понимаешь, что внешность ничто, что любишь человека целиком, вместе со всей его душой, и никогда только тело не заменит это.
Мне кажется, все мы грешны, - коротко усмехнулась я. - Не бывает иначе. Ошибаемся, ненавидим, поддаемся слабостям. Но однажды я читала, что мы для этого и приходим в мир: учиться на своих ошибках.
– Прежде вы никогда… – удивленно проговорила служанка за спиной, – даже не допускали мысль, что леди может держать клинок в руках.Я обернулась слишком резко – покачнулась от слабости. Но все равно ответила с упрямой улыбкой:– А сейчас думаю, что клинок, выкованный из киранской стали, вполне достоин того, чтобы взять его в руки.