Ну да, она была старше, но я тоже не вчера надела бюстгальтер!
Он рассуждал так: если кто-нибудь убьет моего ребенка — я убью его собственными руками. Достоевский много писал о прощении, милосердии. И это правильно. Со стороны общества — безусловно. Но я, как отец убитого ребенка, имею полное моральное право лишить жизни того, кто это сделал. А то, что общество потом упечет меня за это лет на восемь в тюрьму, — уже другой вопрос.
— Так ты старая? — Нет. Мне двенадцать лет. Только уже очень давно.
Швабра — отличное средство против вампиров!
Оскар поднес карточку к глазам, изучая папино лицо. На нем читалась гордость. Гордость и… растерянность. Он выглядел человеком, который рад появлению ребенка, но понятия не имеет, как себя вести. Что делать. Такое ощущение, что он видел младенца впервые, хотя Оскара крестили через полгода после рождения.
— Ты не мерзнешь? — Нет. — Почему? Девочка повела бровями, наморщив лоб, и на мгновение показалась ему гораздо, гораздо старше своих лет. Как дряхлая старушка, которая вот-вот расплачется. — Я забыла, как это делается.
Лучше грязный дом, чем чистый ад.
— Ты любишь меня, только когда я помогаю тебе выжить. — Да. А разве не в этом заключается любовь?
Меня нет, а значит, никто не может мне ничего сделать.
— Я тебя люблю. — Нет. Не любишь. — Правда, люблю. В каком-то смысле. — Так не бывает. Либо ты любишь человека, либо нет. — Разве? — Да. — Тогда мне надо подумать.