«Когда я шел домой, я подумал: “Если нам больно из-за ушедших, мы скорбим по ним или по себе?” Мне кажется, что по себе.
Перед уходом из Зеленого Артему страшно было представить, что один человек может убить другого из-за банки тушенки — что ж, реальность оказалась еще страшнее.
— Ну да, — растерянно отозвался Артем. — Но это же плохо, разве нет? Неужели тебе не хотелось бы увидеть другие страны?
Кая помолчала, тяжело дыша, и Артем понял, что она заговорила с ним, чтобы отвлечься от боли.
— Не знаю, — наконец сказала она. — В книгах, которые я читала, все вечно чем-то недовольны. Кто-то хочет жить раньше, кто-то хочет жить позже. Никому не нравится то, что есть. Разве что Алисе. — Кая с трудом улыбнулась. — Может, когда-нибудь и про наше время люди будут говорить, как было хорошо?
— Мне нравится, как это работает. Да что там, почти всем здесь нравится. Как ты сказал? Игра? Может быть. Знаешь, забавно, потому что Ган как-то тоже такое говорил… Он сказал, что все люди любят играть. А когда жизнь тяжелая, именно игра может оказаться тем, что удержит тебя на плаву.
«Восемнадцать – когда по закону можно все, но мама не разрешает».
Она давно знала: комедия ли трагедия, драма или фарс, пародия либо ужасы заканчиваются одинаково. Можно запоем читать повествование о великой любви и не менее великом подвиге, рыдать над страданиями мучеников и радоваться победе героев, в реальной жизни конец всем этим историям один – смерть. И избежать своей участи никому не под силу.
Филолог всегда остается филологом, даже загнанный.
Идти по деревне было жутко. Будто они уже попали на кладбище — кладбище старых домов. Слепые окна, заколоченные досками, провалившиеся крыши, прорехи в сером заборе. Куда ни кинь взгляд — пустота. Для глаз, и для уха. Не слышно ни работающего телевизора, ни лая собаки. Даже то, что их здесь шестеро живых, не меняет того, что это место умерло. И надпись на карте — как табличка на могиле. И не по себе становится от того, сколько на самом деле таких мертвых деревень, сел и городов в мире.
Самое печальное — это детские могилы. Смотрит на тебя с фотографии Олечка, тезка, которой было всего пять годиков и никогда уж не исполнится шести. Смотрит и улыбается, а в руках у нее большая кукла, чуть ли не в Олечку ростом. И ощущение нечестности — так не должно быть. И исправить нельзя — умерли и Олечкины родители, и братья с сестрами тоже. Неизвестно, вспомнит ли кто о них, не говоря уже про Олечку — все могилы заброшены и надписи лишь с трудом прочитать можно.
Странно идти по снегу, оставляя следы. В городе это непозволительная роскошь, там уже тысячи людей были на этой улице за мгновение до тебя и будут, спустя мгновение. Даже в полночь выйди с собакой погулять, все равно наткнешься на кого-нибудь. То на влюбленную парочку, то на попивающих пиво мужиков, которых давно ждут дома. А то на таких же собачников, как ты. Даже в три-четыре часа ночи со двора порой доносятся пьяные крики и громкая музыка. Это город, и здесь ты никогда не будешь один, пусть это и не спасет тебя от одиночества.