Забавно, как близость смерти пробуждает в человеке чувство прекрасного.
К семи вечера шторм достиг пятнадцати баллов, с порывами до сотни узлов. Когда корабль поднимался на очередную волну, сила дующего на мостике ветра, казалось, угрожала высосать их в темноту. Ни один шторм не может бушевать с такой силой долгое время.
Дай нам законное право быть жестокими, разве мы от него откажемся?
Что у некоторых людей в голове? Почему они считают, что могут вмешиваться в личную жизнь совершенно постороннего человека?
Такое бывает: некомпетентности чаще воздается, чем наоборот. Так или иначе, мне приходится с ней работать. Чтобы понравиться ей, я употребил солидную долю своего шарма. Это оказалось легче, чем можно подумать. Каждый способен добиться расположения, если только не брезговать лукавством, если все время говорить тупые, банальные, вызывающие тошноту слова, те, которые обычно человеку не дает произносить совесть. К счастью, у меня совести нет. Я их произношу.
Принимая участие в ветровских диверсиях, паренек вел свой собственный счет: убитый фашист — за сожженную хату у тетки Ганны, взрыв в кинотеатре — за дядьку Трофима, расстрелянного в сорок первом, а подорванный мост — за отца, который погиб под Житомиром…
Но, как ни рос этот личный счет Василька, все еще оставалось и оставалось: за сестру, которая маялась где-то в Северной Германии, за сельскую школу, в которую попал снаряд, за вывезенное из колхозного склада зерно… Василько вел счет тщательно, не забывал ничего. Больше всего тревожило хлопца, успеет ли он полностью рассчитаться с фашистами.
— Что со всеми нами будет? Ты не задумывался над этим?
Кремер покачал головой.
— Счастливый человек… И ты сможешь смотреть в глаза тем, кто придет к нам победителями?
— Нас еще не победили, и неизвестно, как еще все повернется, — попробовал перевести разговор на другое Карл. — Фюрер обещает нам, что…
— Погоди, — остановила его Эрни, — дело не в том, кто и что обещает… Отец говорит, что мы ни в чем не виновны, что мы лишь исполняли свои обязанности, и никто на свете ни в чем не может обвинять нас. Гестапо и СС — не наша выдумка, и то, что уничтожались евреи, тоже по касается нас. Но это же не так… Скажи мне, Карл… Ведь не так?…
В тот день я окончательно убедился, что материнская любовь не слушает доводов и переубедить ее невозможно.
Нельзя забыть того первого человека, который стал нуждаться в тебе.
Нет, я должен быть у нее в тот день, когда обещал, когда она ждет меня. Или вообще не приезжать никогда.