Впервые <...> я почувствовал муки одиночества, которого не искал. Подобно преступнику, неожиданно оказавшемуся в камере-одиночке, я обнаружил, что живу за счет нерастраченного жира внутренних ресурсов, о существовании которых даже не подозревал.
***
По счастью, я был в том возрасте, когда чтение еще не приелось и, за исключением счастливого брака, является наилучшей возможностью бежать от одиночества.
Позади меня благим матом заорал младенец, и я подумал, что, если в публичном месте оказывается плачущий младенец, рок непременно должен поместить его рядом со мной.
...Правда,вот что странно:люди здесь,в Америке,несмотря на множество опубликованных фактов и фотографий,несмотря на кинохронику,по-прежнему,похоже,не знают,что творилось,а если и знают,то поверхностно.Бухенвальд,Бельзен,Дахау,Аушвиц-для них просто какие-то дурацкие названия.
Я был еще слишком молод, чтобы чего-то действительно бояться, и, однако, уже не настолько молод, чтобы не поддаться опасениям.
По счастью, я был в том возрасте, когда чтение еще не приелось и, следовательно, за исключением счастливого брака, является наилучшей возможностью бежать от одиночества. Иначе мне бы не пережить эти вечера. Но я был безудержный книгочей и, кроме того, по-чужеземному эклектичный, с такой страстью к писаному слову – почти любому писаному слову, – что оно действовало на меня поистине возбуждающе, почти как если бы я был эротоман.
Что побуждает человека терзать себя, взрезая мозг тупыми ножницами неприятных воспоминаний?
Евреи-они очень часто ездят к своим мамам.Это у них в крови.
Как писателя меня всегда привлекали мрачные темы: самоубийство, изнасилование, убийство, армейская жизнь, брак, рабство.
...и я впервые в жизни почувствовал, до какой степени я пуст. Да, правда, я проделал большой путь для молодого человека, но мой внутренний мир по-прежнему был привязан к земле – я не знал любви и не столкнулся со смертью. В ту пору я и понятия не имел, как скоро встречусь с ними обеими, плодами человеческих страстей и человеческой плоти, от которых я отгородился, закупорившись в самодовольстве, в затхлой атмосфере самоограничения.
Вопрос: «Скажи мне, где в Аушвице был бог?» И ответ: «А где был человек?»