Мне страшно. Я боюсь тебя даже без маски. Из-за тех чувств, которые ты во мне пробуждаешь.
Ты меня мотивируешь, пробуждаешь во мне голод. С тобой я пылаю, и мне хочется замедлить время, а не наоборот. Тебя я ищу первым делом, едва переступив порог клуба. Не ее.
– Алекс? – опять позвал я. – Еще купи ей что-нибудь из обычной, повседневной одежды.
– А если она начнет протестовать?
Выключив настольную лампу, я тоже пошел к выходу.
– Значит, покупай все, что захочешь. У нее будет выбор, если она когда-нибудь перестанет быть занудой.
Я открыл дверь, и мы вышли из кабинета.
– Каков лимит? – уточнила Алекс.
– Я позвоню тебе, когда эсэмэски с балансом на счету начнут меня пугать.
В юности мы такие, какими нам нужно быть, кем нас научили быть. Но обретая свободу, мы получаем возможность расширить свои горизонты
Какая же ты идиотка. Что я тебе говорил? Есть пешки и ладьи, кони и слоны, ко королева только одна. Мы всегда будем рядом, Ник. Все остальные приходят и уходят, но от кровных уз никуда не деться. Кровь - это навсегда.
Любой, кто нам угрожал, автоматически превращался во врага.
Я переезжал чаще, чем показывают «Улицу Сезам». Я ходил в школы с литературным уклоном, в спортивные, в школы, где учителя садятсяна корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне с твоими, и спрашивают, что ты чувствуешь. Я даже умудрился четыре месяца проучиться в школе, где никто не разговаривал по‑английски.
...а уж если предложить им отчаяное развлечение вроде колченогого стула, они радостно проиграют в него всю перемену.
«Женишься на женщине — женишься на ееработе», — говорит папа.
«Это не я на ней женился, а ты, — напомнаю. — Почему же страдать приходится мне?»
«Но ведь хуже будет, если ее уволят, верно? —говорит он. — Тогда мы застрянем здесь навсегда».
Обычно меня это быстро выводит из хандры.
...этот Джо Гарднер, похоже, являл собой зону, свободную от сарказма.