Докторам безразлично, больно вам или нет, их не колышет, если вы просыпаетесь среди ночи от ужаса и такой боли, что чуть не писаете крутым кипятком.
Человеческое существо, со внезапно подступившим головокружением подумал Дьюан, значит в мире также мало, как например опущенная в море рука, шевелящая пальцами. Выньте ее и море снова сомкнет воды будто ничего и не было.
Дейл тихо опустил голову, зная, что все это — спутник, и пещеру бутлегеров, и многое многое другое — могут повториться и завтра, и через неделю, но что этот момент — друзья сидевшие рядом, едва слышные шорохи летней ночи, голоса родителей снизу, чувство какой-то бесконечности лета, которое как обычно принес август — что этот момент единственный и неповторимы. И что он должен быть сохранен.
И пока Майк и Лоуренс, Кевин, Харлен и Корди провожали глазами светлую точку, на их запрокинутых лицах читалась вера в то, что на их глазах начинается новая эра, Дейл молча следил за ними. Он думал о своем друге Дьюане и о том, как можно описать то, что видишь, словами, как это делал он.
И затем, инстинктивно зная, что такие минуты нужно замечать, но нельзя губить их наблюдениями, Дейл присоединился к друзьям, провожая взглядом Эхо, уже коснувшийся горизонта и начавший тускнеть.
Смерть означает отсутствие всякого выбора. <...> Нет выбора, нет решений, просто нет будущего.
Что может быть хуже, чем визиты в дом, который посетила смерть?
Дьюан редко ходил в кино по той же причине, по которой они с отцом, имея телевизор, почти никогда его не включали. Оба считали книги и радио гораздо более приятными воображению, чем кино и телевидение.
Постарайся представить церковь в виде гигантской драги, добывающей золото со дна реки. Она приносит людям много золота, но приносит много и грязи, и пустой породы.
Люди всегда готовы будут отвалить огромные деньжищи за то, от чего глупеют.
Человеческое существо значит в мире так же мало, как, например, опущенная в море рука, шевелящая пальцами. Выньте ее – и море снова сомкнет воды, будто ничего и не было.
Я вскипятил на очаге воду. Не успел я оглянуться, как Никифор насыпал себе на ладонь ( Господи, что это за ладонь!) чаю из моей коробки и всыпал в чайник. У меня не хватило мужества сделать ему замечание, и теперь придётся пить чай, побывавший на ладони, которая видела многое, но давно не видела мыла...