– Где в Талмуде говорится об этом обычае? – закричала она. – В средневековой Польше невесты брили себе головы, чтобы эти аристократы-дворяне не потребовали права первой ночи. Чтобы они выглядели уродливыми… отвратительными для всех, кроме мужей. А вы вплоть до наших дней заставляете невест брить себе головы, чтобы уродовать их, а потом покупаете им парики, чтобы приукрасить их! Что это за штучки Микки-Мауса?
САБРА. Вы все время говорите о традициях. А ведь это именно я возвращаюсь к великим традициям этой земли. К традициям патриархов… Моисея… Аарона… Иакова. Людей, жизнь которых была свободна. И именно такие, как вы, пытаются игнорировать эти традиции и заменить их мелкими убогими фокусами, родившимися в Польше и России, где евреи жили, как свиньи.
РЕБЕ. И вы собираетесь отбросить всю мудрость, собранную в Талмуде?
САБРА. Да. Вы, раввины, сделали из Талмуда тюрьму духа. И если для того, чтобы вырваться из этой тюрьмы, нам придется отбросить и все хорошее, что есть в Талмуде, мы сделаем это. А потом уж соберем среди обломков все хорошее и нужное.
САБРА. Мою главную претензию к Талмуду выразил мой отец… и мой дедушка. Талмуд истолковывали узколобые раввины. В Торе сказано просто: «Благословил Господь день субботний и освятил его…» Это ясно и понятно. Но раввины написали кучу книг о том, чего человек не имеет права делать в Шаббат, и, когда Цфат может пасть перед арабами, вы вытаскиваете эти книги и пытаетесь остановить так нужную работу. И вы надеетесь, что, если мы завоюем для вас Израиль, вы будете втолковывать нам каждую мелочь из своих книг?
РЕБЕ. Конечно. Бог говорит нам, что хорошо для мира в целом, а раввины изучают его слова, дабы определить, что хорошо для человека.
САБРА. Есть известная еврейская поговорка, которая мне нравится куда больше, чем ответ вашего брата, ребе Ицик. Я думаю, что в тысяча девятьсот сорок восьмом году она имеет к нам прямое отношение. «В царском дворце много комнат, и от каждой комнаты есть свой ключ, но самый лучший ключ из всех – это топор». Вот мы и живем в век топора.
– В первый раз после того, как я оказался в Израиле… лежа в больнице с этим жутким шрамом на лице, я задумался о тех искаженных идеях, которые заставляли религиозных хулиганов кидать камни… И я хочу сказать, что, если новый Израиль будут представлять такие религиозные фанатики, вам не стоит ждать, что люди, подобные мне, придут к вам на помощь, если нападут арабы. И гибель Израиля вызовет ту моральную проблему, о которой я говорил.
– Ты ошибаешься, и в то же время ты прав, – сказал Элиав. – Ты ошибаешься, считая, что государство Израиль и еврейская религия – одно и то же. Что бы ни случилось с Израилем, иудаизм продолжит свое существование. Так же, как всегда жил католицизм, даже когда территория Ватикана принадлежала другим. Но ты прав в том, что все мы, католики, арабы, евреи, должны разработать какой-то приемлемый образец бытия для всего мира – в противном случае тут произойдет нечто такое, чего никто из нас не может предвидеть.
– Как-то днем, – сказал Кюллинан, – врачи вкололи мне какое-то лекарство, и у меня было видение… Иерусалима как признанной всем миром изолированной зоны призраков. И в этой зоне у папы был его маленький Ватикан, поскольку Италии папа больше не нужен, у главного раввина – место вокруг Стены Плача, так как Израиль отказался от раввината, и своя территория у нового пророка ислама, потому что ни одна из мусульманских стран не захочет его видеть у себя, и свой уголок будет у протестантов, у индусов, у буддистов, потому что они уже никому не будут нужны, а весь остальной трудящийся мир будет, как ты сказал, равняется по радикальным новым образцам. И над каждым проходом в Иерусалим будет стоять арка, на которой крупными буквами на шестнадцати языках будет написано «МУЗЕЙ».
– Это не просто видение, – сказал Элиав, – и наша забота – сделать так, чтобы это не стало реальностью.
Человек рождается со стиснутыми руками, но умирает с широко раскинутыми и пустыми. Тщеславные замыслы, которые всю жизнь были при нем, в конце бытия покидают его, так что он и при жизни не должен уделять им внимания.
«Римлянин пришел к ребе Гимзо Водоносу и спросил: «Как вы, евреи, изучаете свой закон?» Гимзо ответил: «Объясню. На крыше два человека. Они лезут в каминную трубу. У одного из них лицо в саже. У другого нет. Кто пойдет мыться?» Римлянин ответил: «Это ясно. Конечно, тот, кто испачкался». – «Нет, – сказал Гимзо. – Чистый смотрит на своего товарища, видит, что он в саже, решает, что и он грязен, и идет мыться». – «Ага! – воскликнул римлянин. – Вот, значит, что такое изучение закона. Звучит разумно». Но Гимзо сказал: «Ты глуп и ничего не понял. Объясняю еще раз. Два человека на крыше. Лезут в трубу. У одного лицо в саже, у другого нет. Кто пойдет мыться?» Римлянин говорит: «Как ты только что объяснил, тот, у кого лицо чистое». – «Нет, ты все же глуп! – вскричал Гимзо. – На стене висит зеркало, и человек с грязным лицом видит, что оно все в саже. И идет мыться». – «Ага! – говорит римлянин. – Вот, значит, как. Вполне логично». Но ребе Гимзо говорит: «И снова ты в дураках. Значит, два человека лезут в трубу. Один грязен, а другой нет? Это невозможно. Думать так – это впустую терять время». И римлянин говорит: «Вот что такое закон – это здравый смысл». – «Ты все же глуп; – сказал Гимзо. – Конечно, может, и так. Но когда первый человек пролез по трубе, он стер и унес на себе всю сажу. Так что тот, кто последовал за ним, просто не мог ничем испачкаться». – «Блистательно, ребе Гимзо, – восхитился римлянин. – Закон основывается на неопровержимых фактах!» – «Нет, глупец, – в последний раз сказал Гимзо. – Разве кто то может стереть всю сажу в каминной трубе? Разве кто то может уяснить все факты?» – «Тогда что же такое закон?» – растерянно спросил римлянин. «Он заставляет нас напрячь все силы, чтобы понять намерения Господа. На крыше в самом деле были два человека, и они в самом деле спустились в трубу камина. Один из них был в саже, а второй почище, но никто из них не пошел мыться, потому что ты забыл спросить меня, была ли вода в ванне. А ее не было ни капли».
Но религия евреев - это вещь в себе, это система для организации бытия, а не для строительства величественных храмов, так что в поле зрения не было ни одного еврейского религиозного здания.