Следующим утром меня разбудил настойчивый стук в дверь.
— Что? — прокричала я из-под одеяла.
— Я захожу! — объявил Папа и чуть приоткрыл дверь. — Ты в приличном виде?
— Нет, я в кружевном халатике, — пробормотала я. — С каких это пор тебе важно, в «приличном» ли я виде?
Папа вошел в комнату.
— Не знаю, ты вчера была на свидании, поэтому...
— Я всегда права. — И скромна, — добавила Роуз.
Когда ведешь себя уверенно,даже если нервничаешь,люди расслабляются и перестают тебя пристально рассматривать.
— Привет! Я — Гамлет. Парень Клэры.
На стойку упал поднос со льдом, который я держала. Роуз, открыв рот, перевела взгляд с Гамлета на меня.
— Что! УЖЕ? У вас было одно свидание!
Я глубоко вдохнула. Отношения с Гамлетом Вонгом станут чертовым испытанием для моего спокойствия.
— Ты добрый, — тихо произнесла я, положив голову на его руку. — А я — нет.
— Что?
Я пожала плечами.
— Все нормально, один человек не может являться образцом всего хорошего в мире.
Он не засмеялся, а нахмурился.
— Ты добрая. Просто не любишь это показывать. Как ворчливый старик из деревни.
Я хохотнула.
— Да ну тебя!
Он выпрямился и запустил руку в волосы — такие густые, что я представила разваливающиеся расчески.
— Это так! Ты словно ворчливый старик, который кричит на детей, а потом тайком чинит им ботинки.
Когда отношения становятся конфликтными, зачастую ни одна из сторон понастоящему не слушает другую. Вместо того чтобы слушать, вы начинаете думать о способах справиться с душевной болью, которую испытываете. Вы можете не слышать ни слова из того, что говорит «обидчик», поскольку ждете возможности выразить свою боль.
Некоторые люди держатся за работу, вызывающую у них стресс, так как уверены, что большего не заслуживают.
– Когда ты на ней женишься? – спросил я.
– Да я готов хоть завтра. Она вот не желает и слышать о свадьбе. Ни в церкви, ни в муниципалитете, нигде. Всё ваши городские моды, поди их пойми.
Я начал кое‑что понимать: для речной рыбы все появляется с горы — насекомые, веточки, листья, все что угодно. Поэтому рыба смотрит вверх и ждет: вдруг что‑то появится.
“Если точка, где ты погружаешься в реку, это настоящее, — думал я, — значит, прошлое — это вода, которая протекла мимо тебя: она ушла вниз, в ней для тебя больше ничего нет, а будущее — вода, которая спускается сверху, принося опасности и неожиданности. Прошлое ниже, будущее выше. Так и надо было ответить отцу. Какова бы ни была наша судьба, она живет в горах у нас над головами”.
Я не мог взять в толк, зачем лезть из кожи вон, чтобы превратить его в кого‑то другого. Что плохого в том, что Бруно всю жизнь будет пасти коров? Я не осознавал, что рассуждаю как последний эгоист: дело было не в Бруно, не в его желаниях и не в его будущем, я просто хотел, чтобы он не менялся — он был моим другом, моим летом, моими горами. Мне хотелось, чтобы в горах все оставалось как есть, даже обгорелые развалины и навозные кучи на дороге. Чтобы Бруно, развалины и навозные кучи не менялись, а застыли и ждали меня.