Палец на ноге не сломан, потому что он не может быть сломанным. Подтвердить перелом может только рентген. Значит, рентген может сломать мой палец.
Никто, кроме вас самих, не сможет освободить ваш разум.
Сначала выясни, на что ты способна, а потом решай, кто ты.
Не изменилось ни само слово, ни то, как произносил его Шон. Изменился мой ум. Для моих ушей это больше не было шуткой. Я слышала сигнал, зов времени и отвечала на него с твердой убежденностью: никогда больше я не стану рядовым солдатом в конфликте, которого не понимаю.
– Если бы ты была бабушкиной дочкой, – сказала она, – тебе пришлось бы проснуться до рассвета, чтобы красиво уложить волосы. Все утро мы выбирали бы туфли: белые или кремовые? Для нее всегда было важно произвести правильное впечатление.
Мамины губы искривила неприятная улыбка. Она пыталась шутить, но воспоминания были окрашены горечью.
– Даже когда в конце концов выбирались кремовые, мы могли опоздать, потому что в последнюю минуту бабушка впадала в панику и мчалась к кузине Донне, чтобы взять кремовые туфли у нее, поскольку у них каблук пониже.
Мама посмотрела в окно и погрузилась в воспоминания.
– Белые или кремовые? А разве это не один и тот же цвет? – удивилась я.
У меня были единственные туфли для церкви. Они были черными, по крайней мере, когда принадлежали моей сестре.
Натянув платье, я повернулась к зеркалу и стерла серую грязь с шеи. Я думала о том, как повезло маме, что она вырвалась из мира, где белый и кремовый – это разные цвета и разница между ними может испортить чудесное утро, которое можно провести, блуждая по папиной свалке в сопровождении козла Люка.
Мы с отцом смотрели на храм. Он видел Бога, я – гранит. Мы посмотрели друг на друга. Он увидел проклятую женщину, я же – несчастного старика, в буквальном смысле слова изуродованного собственными убеждениями. И все же торжествующего. Я вспомнила слова Санчо Пансы: «Странствующий рыцарь – это тот, кого бьют, но кто все равно считает себя императором».
Любознательность - это для тех, кому не приходится думать о финансах.
Я хотела убедить себя, что есть некое достоинство в том, что я собиралась сделать. А я хотела отказаться от собственного восприятия плохого и хорошего, от своего представления о реальности и здравом рассудке. Только бы заслужить любовь родителей. Я верила, что ради них смогу облечься в доспехи и поразить великанов, даже если сама вижу только ветряные мельницы.
«Жизнь в горах даёт человеку ощущение самостоятельности, уединения, даже господства. По этим бескрайним просторам можно часами блуждать в полном одиночестве, среди сосен, трав, камней. Эта необъятность рождает поразительное чувство покоя. Она успокаивает самими масштабами, рядом с которыми человек кажется незначительной букашкой. ..»
«Я не сказала ей, что училась читать и писать только по Библии, Книге Мормона и речам Джозефа Смита и Бригама Янга.
Но тяжелее всего мне давалось западное искусство. В лекциях я ничего не понимала. Большую часть января я считала, что Европа – это страна»