…когда уходит от нас все, что мы любили, все, что сияло нам светом надежды, мужества, нежности, благородства, когда от нас уходит все это, я и глупость готов прижать к груди, потому что глупость тоже часть человека, и, если от человека больше ничего не осталось, я тем более готов припасть к ней с сыновней грустью. Ведь она видела своими глазами, слышала своими ушами всех, кого мы потеряли, и мне ли не ценить последнюю свидетельницу нашей жизни.
Знаете, человек любит женщину. В ней смысл его жизни, она его счастье, страсть, радость. Но он почему-то должен скрываться, сие чувство почему-то неприлично, он должен говорить, что спит с бабой потому, что она будет готовить ему обед, штопать носки, стирать белье.
Наш бюрократизм страшен, когда думаешь: это не нарост на теле государства, — нарост можно срезать. Он страшен, когда думаешь: бюрократизм и есть государство.
Это, видимо, были два друга, связанные тем чувством, которое всегда отличает истинных друзей, - уверенностью, что каждая пустая мелочь, происшедшая в жизни одного, всегда значительна и интересная для другого.
« Все люди виноваты перед матерью, потерявшей на войне сына, и тщетно пробуют оправляться перед ней на протяжении истории человечества.»
Он смутно знал, что в пору фашизма человеку, желающему остаться человеком, случается выбор более легкий, чем спасенная жизнь, - смерть.
Много в нем хорошего, а плохое неизбежно есть во всех.
« ... любовь подобна углю, раскаленная, она жжет, а когда холодна, пачкает... »
“Есть право большее, чем право посылать, не задумываясь, на смерть, — право задумываться, посылая на смерть”
« Одна тоска давит, вторая наваливается, третья душит, дышать не даёт. А есть такая особая, которая не душит, не давит, не наваливается, а изнутри разрывает человека, вот как разрывает глубинных чудовищ давление океана.»