Я давно уже ничего не ем, я сочиняю стихи…
Пьеро, рассеянный, как все поэты, произнёс несколько бестолковых восклицаний, которые мы здесь не приводим.
Не доведет тебя до добра это ученье... Вот я училась, училась, а - гляди - хожу на трех лапах.
Ты совершил три преступления, негодяй: ты - беспризорный, беспаспортный и безработный. Отвести его за город и утопить в пруду.
— Вот дура девчонка... Нашлась воспитательница, подумаешь... У самой фарфоровая голова, туловище, ватой набитое...
— Синьоры, чирей мне на язык, прострел мне в поясницу — кувшин пуст!
— В таком случае ставь его на стол — мы будем кидать туда кости.
Буратино, Пьеро и Мальвина в глубине пещеры, уткнувшись носами, долго совещались. Решили: прождать здесь до утра, вход в пещеру замаскировать ветками и для скорейшего выздоровления Артемону сделать питательную клизму.
Буратино сказал:– Пьеро, катись к озеру, принеси воды.Пьеро послушно поплёлся, бормоча стихи и спотыкаясь, по дороге потерял крышку, едва принёс воды на дне чайника.Буратино сказал:– Мальвина, слетай-ка, набери веток для костра.Мальвина с укоризной взглянула на Буратино, пожала плечиком – и принесла несколько сухих стебельков.Буратино сказал:– Вот наказание с этими хорошо воспитанными…Сам принёс воды, сам набрал веток и сосновых шишек, сам развёл у входа в пещеру костёр, такой шумный, что закачались ветви на высокой сосне… Сам сварил какао на воде.– Живо! Садитесь завтракать…
Пьеро при виде Мальвины начал бормотать слова – столь бессвязные и глупые, что мы их здесь не приводим.
Мальвина всё это время молчала, поджав губы. Но теперь она сказала – очень твёрдо, взрослым голосом:– Не думайте, Буратино, что если вы дрались с собаками и победили, спасли нас от Карабаса Барабаса и в дальнейшем вели себя мужественно, то вас это избавляет от необходимости мыть руки и чистить зубы перед едой…Буратино так и сел – вот тебе раз! – выпучил глаза на девчонку с железным характером.
От битья железо крепнет, человек мужает.
Время считать — себя обманывать.
Мальчишка пойдет далеко, предан, как пес, умен, как бес.
- Никита, - обернулся, - тебя поставить воеводой, воровать будешь?
Никита Демидов, не отходя от двери, осторожно вздохнул:
- Как обыкновенно, Петр Алексеевич, - должность такая.
Озлобленно, праздно, голодно шумел огромный город. Всем надоело,- скорее бы кто-нибудь кого-нибукдь сожрал: Софья ли Петра, Петр ли Софью… лишь бы что-нибудь утвердилось.
А с мужика больше одной шкуры не сдерешь
Бог человека создал, чтобы тот думал.
У вас каждый тянет врозь, а до государства никому дела нет, одному прибытки дороги, другому честь, иному — только чрево набить… Народа такого дикого сыскать можно разве в Африке. Ни ремеслов, ни войска, ни флота… Одно — три шкуры драть, да и те худые.
Иноземцы, бывавшие в Кремле, говорили с удивлением, что, не в пример Парижу, Вене, Лондону, Варшаве или Стокгольму, царский двор подобен более всего купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубые бояре, надменные князья, знаменитые воеводы только и толковали в низеньких и жарких кремлевских покоях, что о торговых сделках на пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи...
Говори кратко, проси мало, уходи борзо!
Что за Россия, заклятая страна, - когда же ты с места сдвинешься?
– Конфузия – урок добрый… Славы не ищем… И еще десять раз разобьют, потом уж мы одолеем.
Война - дорогая и печальная необходимость, но торговля — это благословение господне…
Время считать — себя обманывать. Пусть его помедленней летит над Россией, потише…
Ужасом была охвачена вся страна. Старое забилось по темным углам. Кончалась византийская Русь. В мартовском ветре чудились за балтийскими побережьями призраки торговых кораблей.