НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Фома Бессонов приезжает в свой родной городок Костугай, чтобы уладить семейные дела. Он отправляется в дом престарелых, где доживал свои дни его дед. Там-то он получает таинственную рукопись, повествующую о судьбе некой Риты, попавшей в воронку Гражданской войны. Рита тоже оказалась в доме престарелых, и...
— Бронхит? Пастилочку дать? — предложил Дюков.
— Лучше пулю в лоб, — без тени иронии попросил Фома.
— Пули у нас подотчетные, брат
Омрачали Дафура только две вещи: невозможность дальнейшей экспансии и вытекавшая отсюда затянувшаяся грызня с крепостью соседнего берега, где правили братья Заруцкие.
С кем трахаешься — та к сердцу и ближе!
— Я своего папаню вообще не знаю, — сказал Тиктак. — Мамка сочиняла, что его отправили на Луну вместе с Гагариным.
— Помню. И там ему марсиане выдали новую жену и сделали своим королем.
— А я мелкий никак понять не мог, откуда, бляха, на Луне марсиане взялись?!
Почти двадцать лет его преследовал один и тот же кошмар: сгорающая машина, ржущие от страха кони и полная безразличная луна.
Если в рассказе ей восемнадцать, то сейчас не меньше ста двадцати. Или они на пару с дедом сочиняли роман? Такого сюрприза от старика ждать не приходилось — не в его правилах: художку не уважал, только научные работы. Толстого и Достоевского знал, но хмыкал, когда их упоминали, а потом сообщал, что от смотрителей в метро пользы больше, чем от паршивых классиков. С дедом, разумеется, в спор не вступали, потому что он мог огреть утюгом, как случилось однажды, когда Фома заявил, что собрался изучать историю. Но вскоре передумал и очутился на экономическом факультете. Впрочем, с финансами он так и не поладил.
Он сомневался, что девочка, жившая во времена Гражданской войны, могла дотянуть до сегодняшнего дня.
На «Культуре» мелькали кадры из фильма «Лоуренс Аравийский». Картинка была блеклая, и казалось, что Питер О’Тул щеголяет по снежной пустыне. Фома этот фильм не смотрел и сейчас тоже не собирался, к тому же верблюды его не возбуждали.
Несмотря на простуду и хреновое самочувствие, ему захотелось секса.
Братцы, ну положьте ружья, ну воевали ж вместе! Я был под Танненбергом, а вы?!
В нынешнем бардаке не распознать, кто кому другом или волком приходится, — говорит Клим.
У них была хрупкая любовь, как елочная игрушка; порыв ветра — и все вдребезги
загодя шаман растолковал процесс некротической привязки, когда всепоглощающее горе вкупе с тяжбой вины дают импульс для невидимых энергетических нитей, питающих мертвые тела. Отец возродил детей, и они кормятся его жизненным соком, таскают за собой, дабы не причинил себе вреда. Октай видел такое лишь однажды на берегах Японии и, будучи тогда совсем молодым, чуть не лишился рассудка
Пелена вокруг! Мгла ядовитая! Ничего взаправду нет! Сплошной сон ленивого бегемота.
Процедуры погружения в прошлое длились часов семь, но набиралось не более пяти страниц, все потому, что Рита частенько вздымала костлявую ладонь и приказывала не записывать. В такие моменты она прощупывала зыбь заболоченных островков памяти, выискивала тропинку и строила твердый маршрут. Ее слова перемешивались, как и языки; Фома вычленил, помимо русского и английского, итальянский, японский и монгольский. На последнем она ругалась и горевала. Навигация в дырявом, изъеденном фантомами прошлом давалась Рите непросто и забирала много сил, и Фоме эти поиски всегда напоминали спиритические сеансы.
Покосившийся, но пристойный домик в один этаж на краю поселка, внутри горят стеариновые свечи. Ни собак, ни кошек в округе, только чье-то переломанное коромысло покоится в овраге, да печки кое-где чадят антрацитом.
Проехав очередную одолеваемую сонным параличом деревню, погоняв озлобленных собак и выменяв на спички краюху сала, экипаж набредает на кисло-зеленый пруд, подернутый тиной; на воде недвижимо покачивается одетый в гимнастерку и галифе мужской труп, руки его разбросаны, как у звезды, и лицо в дно смотрит, подставив неласковому солнцу затылок.
— Всегда мне это нравилось в тебе, бес, — она подковырнула ножом горячий хлеб из тостера, намазала его маслом — оно сразу начало таять — и уложила несколько кусков колбасы. — Подкупало, что не стыдишься быть идиотом. Завидная черта. Дурацкая в плане самопрезентации, конечно, но искренняя.
Как говорится, существовать — значит изменяться, изменяться — значит взрослеть, а взрослеть — значит бесконечно создавать себя
Крепкая челюсть его скрыта густой бородой, на которой пропахано шрамом, будто метеорит вздыбил лесную глушь, да так все и оставил. И на груди у человека красный шрам от удара молнии. Одет в поношенный кожаный жакет; макушка поблескивает лысиной. Он врывается в бордель
Рядом возникла старуха в мышастом пальто. Она шла гордо, держа в руке трость. На шее у нее был повязан оранжевый шарф, а бельма сообщали о слепоте. Она повернулась к Фоме и проговорила: «Кашель дурной. Лечить такой нужно ихором». И поплыла дальше.
Острова Сермяжные, где когда-то пыхтел стекольный завод, соединялись с материком узким дырявым мостиком. Фома прокрался по нему над рекой Выкшей и скатился по пологой горке к забору. Вышел, выпустил пса и осмотрелся.
Родители животину запрещали, и тогда они с пацанами смастерили шалаш на болоте и прикормили болтавшуюся в окрестностях дворнягу. Дворняга жила у них все лето, жрала сосиски, батон и макароны по-флотски. Пса кликали Вандам, и он отзывался. Возможно, у клокастого скитальца имелась тысяча имен и каждое он помнил и отвечал любому, кто эти имена изрекал.
В стекло постучали. Фома съежился на заднем сиденье, точно потревоженный паук. В окно просунулась бритая морда в фуражке. Фома стряхнул с себя невидимый пепел и взялся за ручку стеклоподъемника.
— Давно в овраге кукуешь?! — спросил капитан полиции.
— Ночью сорвался. Скользко, — ответил Фома.
Полицейский осмотрел потрепанный салон, шмыгнул носом и обернулся.
Грохотала колонна военной техники: бесконечная охряная многоножка тянулась на запад, к столице и дальше: там для нее приготовлено место, где настанет час разбиться на пульсирующие шматки и расползтись по черным углам.
А если ты вдумчиво читаешь по двадцать книг в год, но не видел ни разу в жизни Тарковского, то что же — ты вроде как недокультурен?!