После международного успеха своих мемуаров о пребывании в Аушвице Эдит Эгер решила пересказать историю иначе. Так, чтобы ее услышали даже те, кому тяжело читать о холокосте. Это новая книга, созданная, чтобы вдохновлять, а не пугать. Эгер говорит голосом юной Эдит, влюбленной, мечтающей, ищущей себя. Она откровенно и пронзительно заново проживает свое детство, первые чувства и чудо выживания в трагических условиях, делится собственными болью и надеждой.
Решись я оказать сопротивление, меня пристрелили бы на месте. Решись бежать — погибла бы под током на колючей проволоке. И тогда я научилась держаться на плаву, научилась танцевать, вместо того чтобы драться. Научилась существовать в прокрустовом ложе ситуации, культивировать то единственное, что у меня осталось, искать в себе ту часть души, ту внутреннюю опору, которую никаким нацистам не отнять, не уничтожить. Я отыскала в себе и сберегла свою истинную сущность.
Я понимаю, что прошлое не оскверняет настоящего, а оно, в свою очередь, не умаляет прошлого. Время выступает посредником между ними. Время — путь, и мы им следуем.
В лагерях смерти меня спасла не только надежда, но и неутолимая жажда узнать, что будет дальше.
Не пускают в дверь — лезь через окно. Двери, ведущей в спасение, не существует. С исцелением та же история. Там только окна. Задвижки, до которых почти не дотянуться, узенькие форточки, слишком тесные щелки, куда не пролезешь, даже если ты очень худая. Но оставаться там, куда ты попала, никак нельзя. Что хочешь делай, а выход найди.
Какой смысл жить на пепелище своих потерь? Зачем нам по осколкам собирать свои разбитые жизни там, где нас не хотят?
Что, если мы с ним найдем друг друга и пойдем вместе по жизни, но однажды поймем, что наши дети — это дети двух призраков?
Когда пытаешься выжить, есть лишь белое или черное: ты либо выживешь, либо нет. Когда борешься за жизнь, никаких «но» не существует. Зато сейчас на нас обрушивается поток всевозможных «но». У нас есть хлеб. Но у нас в кармане ни гроша. Ты поправляешься, ты набираешь вес. Но у тебя тяжело на сердце. Ты жива. Но мама умерла.
Кажется, мы выжили в аду только для того, чтобы теперь наводить адский ужас на других.
Дом больше не воспринимается нами как точка на карте, как страна. Теперь это скорее чувство — настолько же всеобщее и универсальное, насколько конкретное. Увлекись мы разговорами о нем, оно того и гляди рассеется как дым.
Послушай мы новости хоть пару минут, мы бы знали, что следующей жертвой войны рискует пасть сама война.
Мы сами вольны выбрать, какой урок вынести из ужаса. Мы сами решаем, какую меру страданий в силах стерпеть.
Брак рисуется мне не той жизнью, какой жили мои родители, а чем-то ясным, наполненным светом. Я представляю себе страсть, наслаждение и повседневное чувство принадлежности — спокойное и уверенное. Любовь, настоящую любовь.
В моей голове, в моих фантазиях все это мне доступно.
Пока я танцую, меня пронзает внезапная мысль. Я понимаю, что доктор Менгеле, этот убийца, только сегодня утром пославший на смерть мою маму, заслуживает большего сочувствия, чем я. В своей голове, в своих мыслях я свободна — ему же такой свободы не видать никогда. Он обречен всю жизнь нести груз того, что сделал. Он больший узник, чем я.
Но ты запомни одно: никто и никогда не отнимет у тебя того, что запрятано в твоей голове.
И я танцую. Танцую и танцую. Танцую посреди ада. Мне невыносим вид палача, решающего наши судьбы. Я закрываю глаза.
«Знаешь, — говорю я Магде, — у тебя очень красивые глаза. Я и не замечала, как они прекрасны, когда их скрывала копна твоих волос». И тут я понимаю, что нам впервые открылся выбор: сосредоточиваться на том, чего мы лишились, или на том, чем еще владеем.
Все мы связаны друг с другом, все человечество. Мы принадлежим друг другу. Страдаешь ты — значит, страдаю я. Умираешь ты — умираю я. Наши судьбы переплетены. Война, как ничто другое, обнажила эту истину. Все мы подвержены одним и тем же страхам, жестокостям, лишениям. Но есть еще кое-что: быть «единым со всем человечеством» означает еще и терзаться, сталкиваясь с необходимостью выбора. Теряться перед бесчисленностью его вариантов. Мучительно искать направление, мучительно выбирать, как поступить.
Сколько ни учись, до вершины знаний все равно не доберешься. Учеба как канат, разве что не с потолка свисает, а с бездонного неба. Но именно такое карабканье очень даже по мне — беспрерывно подниматься и приветствовать жизнь в небесной вышине.
А о моем будущем за столом не говорится ни слова. Будто таланта и стремлений Клары более чем достаточно, чтобы на них выезжало все наше семейство. Зачем мне собственные крылья? Довольно и тех, что у Клары.
Единственную неоспоримую правду представляют груды битого кирпича на месте, где прежде стоял дом. Разрушение и исчезновение того, что было раньше, теперь становятся фактами жизни.
Война уже идет, но где-то там, вдали от нас. Нам кажется, что, если выбросить ее из головы, мы продолжим жить как обычно. Мы еще можем внушить себе, что мир не таит для нас никакой угрозы. Что для зла мы невидимки, и оно не ударит по нам.
С малых лет я прочно усвоила, что безопаснее всего ассимилироваться, раствориться в толпе, никогда не ставить себя особняком.
Вовсе не нацисты изобрели антисемитизм, он существовал задолго до них.
Придет время, и я выясню, что живость фантазии, те тайники моей души, в которых я ищу уединения, — это мое спасение, место силы, что поможет мне выжить, но пока игры моего воображения кажутся мне чем-то ненормальным. Страшным изъяном.
— А ты, Дицука, отнеси в школу деньги, пора платить за твою учебу». И передает мне конверт.
Я держу в руке конверт и проникаюсь важностью поручения и оказанным мне доверием. С другой стороны, дав мне это задание, папа невзначай напоминает, сколько наша семья тратит на меня. И оставляет открытым вопрос, какую пользу я приношу взамен. Я не выпускаю конверт, пока складываю портфель к школе. Как будто, зажатый в руке, он поможет мне в точности прочувствовать, что я значу для родных, изобразить на карте размер и границы моей ценности.