Преступление падре Амаро

– Всё погибло! Везде пожарища! В жавшейся под балконом толпе испытанные говоруны вели жаркие споры; по всему бульвару вплоть до площади Лорето и по Шиадо до кафе Магальяэнса в тёплом воздухе раннего лета стоял сплошной гул голосов; то и дело над ним взмывали яростные выкрики: «Коммунары! Версаль! Поджигатели! Тьер! Злодейство! Интернационал…» – и снова всё перекрывал грохот колёс и голоса мальчишек-газетчиков, продававших экстренные выпуски газет.

И весь этот обветшалый мир медленно куда-то тащился под ярким небом благодатных южных широт, и воздух звенел от крика мальчишек, объявлявших об открытии лотереи или игорного дома, и от истошных воплей маленьких газетчиков, предлагавших «Городские новости». А публика кружила и кружила развинченной походкой ничем не занятых людей между двумя унылыми церковными фасадами и длинным рядом строений на другом конце площади; здесь виднелись вывески трех ломбардов, чернели дверными проёмами четыре кабака, сюда выходили, словно жерла сточных труб, тёмные переулки, где гнездились преступление и проституция.

Всякий священник однажды переживает миг, когда в нем говорит подлинный дух церкви. И тогда его обуревают либо порывы мистического самоограничения,либо жажда беспредельной власти. Каждый иподьякон в иную минуту ощущает в себе святого мученика или папу римского.

Он был чужд всему этому,плохо осведомлён и не владел искусством приятной болтовни,к которой священники привержены не меньше,чем женщины,и в которую вкладывается поистине ребяческая обидчивость и заговорщическое,уклончивое хитроумие.

Но Нотарио, в чьей памяти, жёсткой, как картон, никогда не выравнивались однажды сделанные складки, держался с падре Силуверио по-прежнему недружелюбно.