Когда я был вожатым. Повесть

- Тебя никто не полюбит, Соня, если ты будешь такой.
- Какой?
- Такой беспощадной к людям… начальницей... Ребята полюбят вожатого только тогда, когда он станет для них товарищем, а не начальством.
- Я понимаю… Но это общие слова… А вот практика… Это так трудно - быть вожатым! Ведь у нас даже нет образчика, с кого брать пример!
- Соня, а есть ведь пример... Был в партии большевиков вожатый, которого все любили, как товарища, старшего товарища. Он никогда не был начальством… даже став у власти над целым государством!

- Соня,- сказал я без обиняков,- мои ребята собрались от тебя убежать вместе со мной на Оку. Ты знаешь об этом?
Она кивнула, невольно смутившись.
- Ну да, тебе только что доложили… Не знал и не ожидал, признаться, что от твоих мечтаний об организационной четкости пионерских рядов ты дойдешь до слежки за пионерами, до организации юных педелей…
(Педель — надзиратель за студентами в высших учебных заведениях в дореволюционной России)

- Не можем мы так жить, понимаешь, вожатый,- шепчет Игорек,- она с нами, как с маленькими.
- Встать, сесть, вольно, шагом марш, делай то, делай это, пой песню, молчи - все по заказу! Так жить совсем неинтересно,- шепчет Франтик.
- А почему вы шепотом? Разве забыли наше постановление - долой шепоты, пионер все говорит всем своим товарищам открыто!
- Э-э… Нет, мы теперь затаились!
- Нас все время подслушивают!
- Кто, почему?
- А потому. У нее есть специальные такие девчонки - наушницы.

Наедине с собой, при внимательной тишине окружившей мою лодку первозданной природы, я пытался «одуматься», понять, что со мной произошло, что было хорошего и дурного во всей истории с самодеятельным лагерем. Мне казалось, что я был на правильном пути, но чего-то не додумал, не доделал, допустил какой-то просчет.
Жалел я ребят, оставшихся без моей поддержки. Как-то им живется в новом распорядке дня, с неумолимой четкостью проводимого Вольновой? Как они чувствуют себя под ее мудрым и строгим руководством?
Такие они все разные, трудновато им будет отказаться от собственных фантазий и подчиниться ее распорядку жизни.
А может быть, и ничего? Так все и нужно? Будущее требует не фантазеров и неугомонов, а послушных исполнителей единой воли?
И мое сопротивление этому - действительно неосознанный бунт анархических элементов, оставшихся в моей натуре от крестьянской стихии?

«Не так-то просто, брат, перевоспитывать чуждый элемент. Нам, простым людям, и нарочно не придумать, что они, буржуазные интеллигенты, могут выкинуть»,- возникла у меня в уме какая-то знакомая и словно не моя фраза.