admin

Девилу принесли кольцо на мягкой подушечке из самого дорогого бархата. Он с минуту рассматривал это украшение, а потом громко произнес на весь зал, который как будто затаил дыхание, ожидая его реакции:
– Такое украшение ничего не стоит само по себе. Оно должно сверкать на пальце самой прекрасной женщины сегодняшнего вечера, – мужчина повернулся к Алекс и улыбнулся самой очаровательной улыбкой, которая разбила немало сердец. – Ангел, дай мне свою руку.
Алекс смотрела на него в немом удивлении, поэтому мужчина сам потянулся и обхватил ее руку, нежно надев на безымянный палец левой руки платиновое кольцо, шокируя этим жестом всех присутствующих.
– Вот теперь можно сказать, что я приобрел самый дорогой и уникальный лот коллекции.

Зависимая

Тори Озолс

Ты – мой наркотик. Ты в моей крови. Ты во мне. Разумом я ненавижу тебя, но сердце и тело бьются в ломке, когда ты не со мной. Ты – все, что я презираю в этой жизни. Твои руки запятнаны кровью. У тебя нет сердца, нет души. Ты живешь по законам другого мира… Мира, где чужая жизнь ничего не значит. Я не знаю, чем ты привязал меня к себе. Что это? Любовь? Моим чувствам нет названия. Ты разрушаешь меня. Ты – мой наркотик. И я зависима от тебя. Зависима…

– Ангел, мне можешь помочь лишь ты. Хотя бы выслушай меня! Давай я подвезу тебя домой и по пути расскажу все, – предложил он.
– Нет, спасибо, – ответила Алекс.
В этот же момент, потеряв терпение, Девил сжал ее локоть и, нагнувшись, тихо проговорил:
– Ты так ничего обо мне не узнала, Ангел? Мне опасно отказывать!
– Ты мне угрожаешь? – повернувшись, девушка встревоженно взглянула на него.
– Что ты, Ангел, я всего лишь предлагаю тебя подвезти, – ласковая улыбка снова вернулась на его лицо. – Чем быстрее ты согласишься, тем быстрее сможешь со мной попрощаться.

Зависимая

Тори Озолс

Ты – мой наркотик. Ты в моей крови. Ты во мне. Разумом я ненавижу тебя, но сердце и тело бьются в ломке, когда ты не со мной. Ты – все, что я презираю в этой жизни. Твои руки запятнаны кровью. У тебя нет сердца, нет души. Ты живешь по законам другого мира… Мира, где чужая жизнь ничего не значит. Я не знаю, чем ты привязал меня к себе. Что это? Любовь? Моим чувствам нет названия. Ты разрушаешь меня. Ты – мой наркотик. И я зависима от тебя. Зависима…

Он зарядил пистолет, и Алекс снова взяла его в руки. Она прицелилась и выстрелила, понимая, что с каждым выстрелом все больше отдаляет себя от той, кем она была. И была ли она такой на самом деле? Или же она жила в мире своих иллюзий, играя ту роль, которую ее мать создала для нее?
– Не думай о стрельбе, почувствуй ее всем своим телом. Отдайся ей, и она станет твоим наркотиком, – произнес Хангер.
И Алекс снова выстрелила, стирая тревоги последних дней. Она больше не стала спрашивать его ни о чем, ведь если Девил вернется к выходным, то это значит, он цел и невредим. Пусть беспокойство о нем осталось, но теперь ей было чем занять себя до возвращения ее самого сильного наркотика.

Зависимая

Тори Озолс

Ты – мой наркотик. Ты в моей крови. Ты во мне. Разумом я ненавижу тебя, но сердце и тело бьются в ломке, когда ты не со мной. Ты – все, что я презираю в этой жизни. Твои руки запятнаны кровью. У тебя нет сердца, нет души. Ты живешь по законам другого мира… Мира, где чужая жизнь ничего не значит. Я не знаю, чем ты привязал меня к себе. Что это? Любовь? Моим чувствам нет названия. Ты разрушаешь меня. Ты – мой наркотик. И я зависима от тебя. Зависима…

Алекс посмотрела на него. Ее сердце забилось под прожигающим взглядом карих глаз. И она задалась вопросом: только ли на нее он действует гипнотически, или же перед ним склоняются все женщины? Он нежно взял ее за подбородок, как бы боясь, что она разорвет эту связь. Но девушка не могла сопротивляться притяжению и накрыла его губы своими.
Девил замер, позволяя ей руководить поцелуем. Сначала она лишь слегка коснулась его губ. Потом, набравшись смелости, ее язычок легко протиснулся между ними, и при этом действии мужчина не выдержал и завладел ее губами со всей страстью. Алекс и не заметила, как он поднялся, держа ее на руках, и направился к лестнице. Она чувствовала движение, но отодвинула это на задний план, пока ее спина не коснулась мягкой постели, а его тело не нависло над ней.
– Ты так прекрасна, когда находишься полностью в моей власти, – прошептал он, оторвавшись от ее губ. – Мой падший Ангел

Зависимая

Тори Озолс

Ты – мой наркотик. Ты в моей крови. Ты во мне. Разумом я ненавижу тебя, но сердце и тело бьются в ломке, когда ты не со мной. Ты – все, что я презираю в этой жизни. Твои руки запятнаны кровью. У тебя нет сердца, нет души. Ты живешь по законам другого мира… Мира, где чужая жизнь ничего не значит. Я не знаю, чем ты привязал меня к себе. Что это? Любовь? Моим чувствам нет названия. Ты разрушаешь меня. Ты – мой наркотик. И я зависима от тебя. Зависима…

Возможно, она все же обманывала себя и давно уже сошла с ума. Как еще можно было объяснить эти чувства? Только сумасшествием. И от него не было лекарства. Она обезумела в своей зависимости от него и все больше сходила с ума, не видя его и не слыша. Она металась по дому, запертая в золотой клетке. Она доводила своими расспросами слуг, но те ничего не знали. Она рыдала ночью в подушку, которую, наверное, протерла до дыр, желая втянуть его запах. Дом вымер без него, и она находилась в полном моральном опустошении.
Алекс уже давно признала свою капитуляцию. Это было неизбежно. Она полюбила этого мужчину. Даже нет, это было больше, чем любовь. Это было наваждение. Он стал ее наркотиком.

Зависимая

Тори Озолс

Ты – мой наркотик. Ты в моей крови. Ты во мне. Разумом я ненавижу тебя, но сердце и тело бьются в ломке, когда ты не со мной. Ты – все, что я презираю в этой жизни. Твои руки запятнаны кровью. У тебя нет сердца, нет души. Ты живешь по законам другого мира… Мира, где чужая жизнь ничего не значит. Я не знаю, чем ты привязал меня к себе. Что это? Любовь? Моим чувствам нет названия. Ты разрушаешь меня. Ты – мой наркотик. И я зависима от тебя. Зависима…

Да, сын был не дурак, что эту выбрал. А может быть, не он ее, а она его? Это только по привычке так думают, а на деле кто посильней душой, тот и выбирает.

Воспоминания никогда не бывают настолько далекими, чтобы ничего не значить. Даже те из них, на которых уже, казалось, стоит крест, вдруг снова приходят и начинают что-то значить.

«Вот как, даже в нашей гимнастерке», – подумал Синцов и вдруг, глядя на этого лысеющего лобастого человека с белыми густыми бровями, вспомнил, что уже видел его, и тут не могло быть никакой ошибки. Это было в тридцать четвертом году, зимой, девять лет назад, вскоре после процесса Димитрова. Этот человек – именно этот человек, только что бежавший тогда из Германии, выступал у них в аудитории КИЖа и рассказывал им, что такое фашизм. Только тогда он говорил по-немецки, и его не успевали переводить, особенно когда он сердился и в такт словам, как молотом, ударял своим тяжелым кулаком по трибуне. И фамилия его не Келлер, как сначала послышалось Синцову, а Хеллер, Эрнст Хеллер. И у него была книга о Гамбургском восстании, вышедшая еще до того, как он бежал к нам из Германии, а потом были очерки из Испании – он уже от нас ездил в Испанию, командовал там батальоном в Интернациональной бригаде.

Мальчик повернулся на ходу.
– Зря этого фашиста не убили, товарищ старший лейтенант.
– Почему зря? Перебежчик, сведения даст.
– Что-то они раньше не перебегали!
– Не перебегали, а теперь перебегают. Это в нашу пользу.
– Я летом капитана Поливанова просил, когда мы двух эсэсовцев поймали, чтоб он меня послал их кончить. А он не послал, обругал.
– И правильно.
– А фашиста этого все равно зря повели, – сказал мальчик. – Теперь, конечно, не признается, а может, он до этого сто человек убил?

– Литейка наша как тебе, понравилась? Ну, правду говори! Страх и ад тебе показалась наша литейка, как в первый раз пришла, да? Люди в песке спят прямо у печей, несовершеннолетние около огня ходят… Бабы надрываются, ящики носят, какие другому грузчику не поднять. Так?.. А теперь я тебе расскажу, что мы этой литейки как манны небесной ждали, когда строили… Девяносто суток строили, всем заводом часы считали. Зотов, инженер, который строил, семь последних суток не спал, полез на крышу крепления проверять, заснул и упал, хребет сломал и помер за полдня до пуска… Литейка наша еще хорошая! По Ташкенту одна из лучших! Можно сказать, от радости плакали, когда пускали ее: завтра последние заготовки, что с Ростова вывезли, кончаются, а сегодня первое литье дали! Ни на один день наше производство не стало… А генералы и полковники приезжают сюда за «катюшами», и только от них и слышишь: «спасибо» и «давай». Давай, давай… И даем, как в прорву. В ноябре пупы порвали, а в декабре на десять процентов больше ноября дали! Не за спасибо и не за ударные пончики, а за то, что на фронте наступаем… Дождались!