Почему в зрелые годы столько всего надоедает: философия, радикализм и прочий фаст-фуд — а любовные страдания все так же нестерпимы?
Для писателя единственная трагедия — это скука; все остальное — материал
И кстати: счастье не херня.
Кларк всегда говорил: можно быть худым, а можно — счастливым. И, Артур, я уже пробовал быть худым.
Почему в зрелые годы столько всего надоедает: философия, радикализм и прочий фаст-фуд — а любовные страдания все так же нестерпимы?
Все это время он считал себя просто плохим писателем. Плохим любовником, плохим другом, плохим сыном. Оказывается, все куда хуже; у него плохо получается быть самим собой.
— Артур, я смотрю на тебя и вижу мальчика на пляже с крашеными ногтями на ногах. Не сразу, но мое зрение подстраивается. Я вижу двадцатиоднолетнего парня в Мехико. Вижу юношу в римской гостинице. Вижу молодого писателя с первой книгой в руках. Я смотрю на тебя и вижу тебя молодым. И так будет всегда. Но не для других. Люди, с которыми ты знакомишься теперь, будут не в состоянии представить, каким ты был в молодости. Не смогут вернуться во времени дальше пятидесяти. И это не так уж плохо. Они будут думать, что ты всегда был взрослым. Будут воспринимать тебя всерьез. Они же не знают, как ты однажды весь вечер болтал о Тибете, называя его Непалом.
— Поверить не могу, что ты снова это припомнил.
— Или как назвал Торонто столицей Канады.
— Так, я зову Мэриан.
— При канадском премьер-министре. Артур, я люблю тебя. Что я хочу сказать. — После своей тирады Роберт совсем выбился из сил. Переведя дыхание, он продолжает: — Добро пожаловать, это, мать ее, жизнь. Пятьдесят лет — это пустяк. Я вспоминаю себя в пятьдесят и думаю: какого хера я так волновался? Посмотри на меня сейчас. Я на том свете. Иди и наслаждайся жизнью.
Но тому, кто уже любил, этого недостаточно; жить с "неплохим вариантом" еще хуже, чем жить одному.
Как назвать того, с кем спишь уже девять лет? Допустим, вы вместе готовите завтрак, и справляете дни рождения, и ссоритесь, и он девять лет говорит тебе, что носить, и ты приветлив с его друзьями, и он вечно у тебя дома, но всю дорогу ты знаешь, что это ни к чему не приведет, что он найдет кого-нибудь, и это будешь не ты, так условлено с самого начала, что он найдет кого-нибудь и выйдет замуж, — так как его назвать?
Но странное дело: когда всё одинаково страшно, одно не труднее другого.