Ты не привык себя слушать. Это плохо. Если ты не слышишь даже себя, то как услышишь кого-то еще?
Этот город давно обезумел, быть может, он изначально был безумен, построенный на крови, костях и кладбище чужих богов.
Тайны есть у всех... большие и маленькие... грязные и не очень... сладкие... знаешь, чем старше тайна, тем слаще она на вкус...
Озлобленных людей в мире куда больше, чем наивных. Но так выживать легче.
Истина, она не в вине, в на дне бочки с самогоном. Как осилишь, так и откроется.
От Тельмы не требовалось поддерживать разговор. И это тоже было замечательно. Она совершенно не умеет притворяться, что чужие проблемы ей и вправду интересны.
Город убивал людей руками других людей. И забавлялся. Это Вилли знал точно, как и то, что продолжаться сие будет до скончания времен. И что ему оставалось, кроме как топить знание в виски?
Чужой разум – зыбкая штука. Старик, помнится, с трясиной его сравнивал, чуть оступишься, и поймает, затянет, спеленает чужими кошмарами, закрутит в омутах памяти, а затем и вовсе растащит на клочья, на куски.
- Слушай море, малыш. Когда будет становиться невмоготу, слушай море. – Дед протянул причудливую раковину, сам прижал ее к уху Мэйнфорда. – А мамаше своей, если сунется со своими таблетками, вели засунуть их в жопу.
– В чью?
– Того осла, который их выписал. – Дед хохотнул.
– Эд, собирайся, ты идёшь со мной.
– Ура, гулять! Где мой шотландский килт?
– Не гулять, скорее чинить разборки.
– Ура, разборки! Где мой молоток?