Мои цитаты из книг
Руководствоваться желаниями и идти на поводу у настроения – именно так я и представляю себе нормальное течение жизни.
Это книга о любви, в которой следует быть нерасчетливым и беззащитным, о смерти, с которой надо уметь правильно обращаться, о силе отчаяния, горьком вкусе счастья и ослепительной харымурде всевластия. А еще о ботанике, музыке, географии и международной политике, как же без нее. В идеале эту книгу следует прочитать дважды: наяву и во сне, потому что некоторые ее эпизоды не могут быть пересказаны словами, зато присниться могут каждому; другой вопрос, удастся ли вспомнить их наутро, но надо...
Можно сколько угодно оправдываться стеснительностью или опасением показаться назойливыми, но на мой взгляд, если человек не сделал чего-то настолько простого в исполнении, значит, недостаточно этого хотел.
Это книга о любви, в которой следует быть нерасчетливым и беззащитным, о смерти, с которой надо уметь правильно обращаться, о силе отчаяния, горьком вкусе счастья и ослепительной харымурде всевластия. А еще о ботанике, музыке, географии и международной политике, как же без нее. В идеале эту книгу следует прочитать дважды: наяву и во сне, потому что некоторые ее эпизоды не могут быть пересказаны словами, зато присниться могут каждому; другой вопрос, удастся ли вспомнить их наутро, но надо...
Ты и сам знаешь, что обычно нравишься людям. Это происходит, в первую очередь, потому, что в твоём присутствии они начинают нравиться себе.
Это книга о любви, в которой следует быть нерасчетливым и беззащитным, о смерти, с которой надо уметь правильно обращаться, о силе отчаяния, горьком вкусе счастья и ослепительной харымурде всевластия. А еще о ботанике, музыке, географии и международной политике, как же без нее. В идеале эту книгу следует прочитать дважды: наяву и во сне, потому что некоторые ее эпизоды не могут быть пересказаны словами, зато присниться могут каждому; другой вопрос, удастся ли вспомнить их наутро, но надо...
"В любви нужно быть нерасчетливым и беззащитным, иначе нечестно."
Это книга о любви, в которой следует быть нерасчетливым и беззащитным, о смерти, с которой надо уметь правильно обращаться, о силе отчаяния, горьком вкусе счастья и ослепительной харымурде всевластия. А еще о ботанике, музыке, географии и международной политике, как же без нее. В идеале эту книгу следует прочитать дважды: наяву и во сне, потому что некоторые ее эпизоды не могут быть пересказаны словами, зато присниться могут каждому; другой вопрос, удастся ли вспомнить их наутро, но надо...
Декларацию независимости США открывает мелочный перечень несправедливостей, который в то время, похоже, имел очень большое значение, хотя сегодня его мало кто читает или помнит. Первые два пункта обвиняли парламент в пренебрежении законами, принятыми собраниями колоний: на самом деле они гласили: мы условились иметь бумажные деньги, а вы взяли и запретили нам это.
С остроумием, проницательностью и вниманием к деталям, достойным Алексиса де Токвиля, Джейсон Гудвин, выпускник Кембриджа, историк и писатель, превращает «Историю доллара» в настоящую биографию, странную, непредсказуемую, трагичную и зачастую откровенно смешную. Это история первооткрывателей и авантюристов, президентов и мошенников, банкиров и фальшивомонетчиков, художников, аферистов, безумцев, фанатиков и искателей приключений. Гудвин сплетает экономическую теорию и фольклор, исторический...
Деньги не удержать взаперти, они сбежали бы на улицу. Это как обзаводиться друзьями. Деньги не переносят праздности, их не копят ради них самих, они не могут не гнаться за новой прихотью или увлекательным зрелищем. Переменчивые, как любовь, они с радостью обещают себя любому. Деньги любопытны, суют нос в чужие дела, ищут приключений и неумолимы: их не запрешь, когда сквозь решетку доносится звук оркестра.
С остроумием, проницательностью и вниманием к деталям, достойным Алексиса де Токвиля, Джейсон Гудвин, выпускник Кембриджа, историк и писатель, превращает «Историю доллара» в настоящую биографию, странную, непредсказуемую, трагичную и зачастую откровенно смешную. Это история первооткрывателей и авантюристов, президентов и мошенников, банкиров и фальшивомонетчиков, художников, аферистов, безумцев, фанатиков и искателей приключений. Гудвин сплетает экономическую теорию и фольклор, исторический...
Многие американские состояния сделали те, кто не особенно интересовался деньгами: их интересовал процесс. В начале 1930-х годов закоренелый гангстер, которому отчисляли процент с продажи каждого алкогольного напитка в стране и который, возможно, был богатейшим человеком на планете, ничего так не любил, как бездельничать, сидя в майке и уплетая мамины фрикадельки. Как и Карнеги, многие из числа сколотивших состояние прилагали почти столько же усилий, чтобы от него избавиться. Или растрачивали его, что, пожалуй, сводилось к тому же. На самом деле упорное нежелание американского общества устроить кровавую революцию против сверхбогатых проистекало из отношения к деньгам, из-за которого американцы смотрели на деньги как на своеобразное погодное явление: деньги проливались, словно дождь, текли то туда, то сюда, разливались широким половодьем, иссякали. Когда дело касается денег, американцы реагируют на удивление философски.
С остроумием, проницательностью и вниманием к деталям, достойным Алексиса де Токвиля, Джейсон Гудвин, выпускник Кембриджа, историк и писатель, превращает «Историю доллара» в настоящую биографию, странную, непредсказуемую, трагичную и зачастую откровенно смешную. Это история первооткрывателей и авантюристов, президентов и мошенников, банкиров и фальшивомонетчиков, художников, аферистов, безумцев, фанатиков и искателей приключений. Гудвин сплетает экономическую теорию и фольклор, исторический...
Деньги Старого Света воплощали надежность, доллар же больше говорил о возможности. «Распоряжаться деньгами – единственная выгода от обладания ими», – писал Бен Франклин.
С остроумием, проницательностью и вниманием к деталям, достойным Алексиса де Токвиля, Джейсон Гудвин, выпускник Кембриджа, историк и писатель, превращает «Историю доллара» в настоящую биографию, странную, непредсказуемую, трагичную и зачастую откровенно смешную. Это история первооткрывателей и авантюристов, президентов и мошенников, банкиров и фальшивомонетчиков, художников, аферистов, безумцев, фанатиков и искателей приключений. Гудвин сплетает экономическую теорию и фольклор, исторический...
доллар выполнял ту же функцию, что в Европе отводилась классу или вере. Доллар был их епископом, королем и судьей. То. что Мишель Шевалье[77] в 1839 году назвал «страстью к деньгам», по большей части, не было алчностью: оно просто отражало значимость доллара и центов для общества, у которого не имелось другого мерила.
С остроумием, проницательностью и вниманием к деталям, достойным Алексиса де Токвиля, Джейсон Гудвин, выпускник Кембриджа, историк и писатель, превращает «Историю доллара» в настоящую биографию, странную, непредсказуемую, трагичную и зачастую откровенно смешную. Это история первооткрывателей и авантюристов, президентов и мошенников, банкиров и фальшивомонетчиков, художников, аферистов, безумцев, фанатиков и искателей приключений. Гудвин сплетает экономическую теорию и фольклор, исторический...
Впоследствии при Джексоне Белый дом был открыт для всех желающих: «От вице-президента до пьяного копателя канав в грязном плаще в красную клетку, – как заметил один очевидец. – Это зрелище поражает своей демократичностью, но, по правде сказать, она вызывает у меня отвращение».
С остроумием, проницательностью и вниманием к деталям, достойным Алексиса де Токвиля, Джейсон Гудвин, выпускник Кембриджа, историк и писатель, превращает «Историю доллара» в настоящую биографию, странную, непредсказуемую, трагичную и зачастую откровенно смешную. Это история первооткрывателей и авантюристов, президентов и мошенников, банкиров и фальшивомонетчиков, художников, аферистов, безумцев, фанатиков и искателей приключений. Гудвин сплетает экономическую теорию и фольклор, исторический...