В мире есть много мест, и они всегда там, где мы их оставляем. Там может все измениться, сломаться, но я тебе точно говорю — место остается. Когда мы оттуда уходим, оно остается, а когда приходим, оно все еще там. Все может измениться так, что ты не сможешь попасть в это место — например, им кто-то завладеет и огородит. Но еще страшнее то, что ты не сможешь в это место вернуться, потому что умрешь. А смерть, ты же знаешь, — это когда все остается, кроме тебя. И оно длится в будущее без боли. С великим безразличием места.
Я сидела и думала, что старость вся похожа на этот одинокий взгляд вдаль. Взгляд туда, куда ты никогда не достанешь. Одинокое разочарование и ревизия дел, а еще тоска по миру, который вскоре предстоит покинуть. Невыносимая тоска по будущему и беспомощная злость на мир, который будет таким же и без тебя.
Преображенный мир всегда несет в себе следы прошлого, как тело помнит езду на велосипеде и хранит шрамы. Не верь в новое, все вокруг очень старое.
Мир — это связная вещь, даже у заброшенности есть исток. Даже у меня был отец.
Природа времени такова, что оно заканчивается, а люди остаются жить сами по себе, заброшенные в будущее.
Как часто нужно играть гимн и по каким поводам? Космический корабль отправляется — да, к месту. Сборная выиграла чемпионат мира — самое оно. А играть каждый день перед началом работы или учебы… Как заводской гудок… Кто его знает. Может, воспитание, а может, обесценивание.
Университет — это эликсир молодости. Да-да, смейся. Не знаю, помнишь ты или никогда не видела… Анна Богдановна, инспекторша юрфака. Обычная сорокалетняя тетка с золотыми зубами и волосами, окрашенными хной. Точнее, такой она была, когда пришла в университет… За пять лет, пока она вела к диплому свой курс, глаза у нее заблестели, ожили волосы, кожа, ногти — я не шучу! — она стала одеваться по моде, быстрее и остроумнее отвечать на вопросы. Эти мальчики и девочки, эти инфантильные разгильдяи, прогульщики и двоечники — вы! — научили ее своей юности. Заразили быстротой реакции, легкомыслием, беспричинным смехом и невольной радостью жизни. Работай она в департаменте министерства или в офисе инвестиционной компании в окружении озабоченных сверстников и сверстниц, у нее не было бы ни мотива, ни ресурсов, ни шанса помолодеть. А здесь — было.
Его удивляло, как пение помимо воли и сознания раскрывает, разоблачает человеческое лицо. Возможно, у профессиональных артистов имеется сколько-то способов удерживать на лице маску во время пения. Но эти не учившиеся музыке юноши и девушки забывали в пении о том, что хотели изобразить или скрыть, забывали казаться и становились настоящими. Может, потому именно здесь рождались самые крепкие, самые долгие дружбы. И не только дружбы.
Когда человек — виновный или невинный, богатый или бедный, горделивый или покорный, — словом, когда любой человек оказывается под конвоем, он выглядит если не преступником, то подозреваемым. Только ли в России случается такое или повсюду? — люди мгновенно верят в виновность того, кто взят под стражу, сфотографирован в профиль и анфас, пострижен наголо или переодет в арестантскую одежду. В народном подсознании нет презумпции невиновности, скорее, наоборот.
Правда есть там, где нет интересов. Там, где зарабатывают на правде, ее тоже нет.