– Это твоя девушка, Томас?
Томас поцеловал меня в щеку:
– Я не перестаю твердить ей об этом, но она мне не верит.
– И она мирится с твоим дурным характером? – спросил Джим, пытаясь перекричать музыку.
– Совсем нет. – Томас покачал головой.
– Тогда не упусти ее! – громко засмеялся Джим.
– Я не перестаю твердить ему об этом, но он мне не верит
Томас любил меня. Нуждался во мне. Может, я была не первой женщиной, которую он полюбил, и, может, чувства Мэддоксов длились вечно, но я тоже нуждалась в нем.
Я не была первой, но я буду последней. Это не делало меня вторым призом. Это делало меня его вечностью.
– А ты пытаешься меня задеть?
– Возможно. Когда ты злишься, то так чертовски сексуально поджимаешь губки. Наверное, я весь вечер грублю тебе только затем, чтобы на это посмотреть.
Я сглотнула. Моя маленькая игра в притворство была окончена. Он знал, что победил.
– Никогда. – Никогда? – переспросил он, его взгляд буквально молил, чтобы я ответила «да».
Да есть у меня эта долбаная деликатность! Раз я говорю все, что на уме, значит я бестактная?
Значит, мне не хватает деликатности? Да весь хренов отдел увидит, какая я, мать его, деликатная!
Я прикрыла рот, будто выругалась вслух. Может, в чем-то они и правы.
– Ты говоришь о нем слишком пафосно. – Театрально? – Ага. – Это моя манера. – Говорить театрально? – Да.
– Ты можешь получить то, что захочешь.
Он отстранился и опустил взгляд на мои губы.
У меня перехватило дыхание, но я быстро взяла себя в руки. Мэддокс приблизился и прикрыл глаза, останавливаясь почти у моих губ.
– Ну же, скажи, – прошептал он. – Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал.
Я прикоснулась пальцами к его животу, провела по рельефным мышцам, собирая капельки воды, пока наконец не достигла края полотенца. Каждая клеточка моего тела жаждала сказать «да».
– Нет.
Нам потребовалось обрести друг
друга, чтобы понять: любовь нельзя контролировать. Прогнозы, предположения и принципы - все это иллюзия. Моя любовь к Томасу была необузданной, безудержной, непреодолимой, но... это ведь любовь. Настоящая любовь.