Из-под платка Зиссель поглядывала в сторону возвышения, на котором блистал инкрустированный золотом и драгоценными камнями трон. На нем сидел, слегка подавшись вперед, царь Соломон, ее отец, сильный и широкоплечий, с проблесками седины в бороде и цепкими серо-зелеными глазами.
Что ни день, приходилось царю Соломону разбирать споры, не поддающиеся разрешению. Подданные в отчаянии бросались к его ногам с мольбами о пощаде или, причитая и заламывая руки, поведывали ему о тайных сговорах, отравлениях, убийствах и прелюбодеяниях.
Как можно рассудить по справедливости, если все вокруг лгут и жульничают? Стоит ли и пытаться? Люди недостойны справедливости. Зачем же ломать комедию? Кто-то сидит на троне и наедает себе бока, прокаженный цепляется за жизнь, хотя его тело пожирает болезнь, другие умирают в родах, от голода, истощения, ударов плетью. Откуда же эта иллюзия, хрупкая и прозрачная, словно стрекозиное крыло, что в жизни есть справедливость?
Он любил все, что не жаловалось, не молило и не причитало. Он любил все невинное и свежее, необычное и непредсказуемое.
— Приведите ко мне целительницу, — велел он. — Девочку с птичьей лапкой. Ту, глухую.
Царь Соломон навсегда запомнил тот полный свободы день, когда брат Адония преподал ему главный урок всей его жизни: — Старайся собрать побольше осколков, Соломон. Так ты узнаешь, какой была вещь до того, как ее разбили.
Он ее отец. Он насильник. Он царь. Он убийца. Он мудр и справедлив. Он жесток и безжалостен. Он божий избранник, всемогущий, богоподобный, а она — всего лишь его подданная, раба его прихотей.
Здесь — крайняя точка всех дорог, граница всех земель. Сюда мы должны прийти. Это бескрайнее царство рыб и мореходов, где живут корабли, жемчужины и альбатросы. Посмотри на него. Все реки всего света бегут сюда, к морю, как к отцу.
— Отец мой говорил, что речные рыбы — серые, потому что воды рек — пленники земли; и что драгоценные камни — рубины, топазы, сапфиры — это тела морских рыб, которые попали в ловушку, когда из вод возникла земная твердь. Гляди!
Волосы на затылке Абу аль-Хакума встали дыбом, глаза наполнились слезами. Он представлял, как он сам, верхом на взмыленном коне, мчит по кромке огромного, непостижимого моря — оно виделось мальчику широкой зеленой рекой, — и морской ветер парусом вздувает его бурнус. А за ним лежит пустыня, вечная и безжизненная пустыня.