Ну вот, теперь все участники безумного чаепития в сборе, <...> Будем вместе убивать время? Или пусть живет?
"Теперь мне ясно, что мы никогда на самом деле не останавливаемся, наше путешествие бесконечно. Так гусеница, решив, что жизнь завершилась, превращается в бабочку".
Никогда не делай того, чего потом нельзя переделать, - я всегда так говорю и сейчас повторяю снова.
Мы постоянно развиваемся, думаю, я всегда это знала, только вот это знание не давало мне остановиться, мне было страшно. В этом заключено немало иронии: лишь остановившись, я осознала, что двигаюсь.
Теперь мне ясно, что мы
никогда на самом деле не
останавливаемся, наше
путешествие бесконечно. Так гусеница, решив, что жизнь завершилась, превращается в бабочку.
Люди, которым сложнее дается то, что у обычного человека получается само собой, приучены побеждать – свои страхи, неуверенность, сомнения. Они не могут позволить им взять над собой верх.
« Я неожиданно отдала себе отчет в том, что абсолютно не знаю, чего хочу и к чему стремлюсь. Спроси меня сейчас кто-нибудь, о чем я мечтаю и как я намерена действовать дальше, я не смогла бы ответить. Я как-то совсем потерялась»
Развод в городке размером с наш имеет один большой недостаток: все его женщины, знакомы они с вашей женой или нет, немедля обращаются в ее подруг.
У жизни нет естественных, окончательных завершений. Кроме одного.
Я же - поборник забвения. Забвения снов, бед, давних изъянов характера - моего и любого другого человека. На мой взгляд, если мы не умеем забывать сказанное и сделанное прежде, забывать и прощать, так нам и надеяться не на что.
Литература, разумеется, лжет – мелко, но вредоносно, – уверяя нас, что в минуты, подобные этой, наступающие после того, как сделано значительное или чреватое разочарованием признание, вслед за тем, как мы появляемся в безусловно важном для нас месте или покидаем его, в минуты, когда все набранные нами очки уже подсчитаны, наши великие рекорды зафиксированы, близкие похоронены, оргазмы сочтены, мы – любой и каждый из нас – чувствуем, что погрузились в себя, и в этот момент попросту не способны уловить в себе какое-либо еще чувство, или предчувствие, или потребность в чувстве ином. Если дело литературы – рассказать нам правду о таких мгновениях, значит, она с ним не справляется, так я считаю, писатель же повинен в том, что идет на поводу у подобных условностей. (Я попытался объяснить это моим студентам в