admin

Взяв себя в руки, я начал рассуждать: «Сколько раз ты терпел фиаско, прежде чем побег удался? Семь-восемь раз? То же и в жизни: потерял банк, взял банк! Это и есть жизнь, если ее по-настоящему любишь!»

Солнце почти опустилось за горизонт. Красный закат – к надежде! Да, надежды у меня хоть отбавляй. И веры в будущее! Я был счастлив. Я был жив и свободен. И все эти краски, игра света и тени на гребнях низких волн, уходящих в бесконечную даль, брали за живое и будоражили душу. Я преодолел столько препятствий, избежал стольких опасностей в прошлом, что невольно задумался о Создателе всего сущего: «Добрый вечер, мой друг, и спокойной ночи! Несмотря на все мои неудачи, я все-таки благодарю Тебя за то, что Ты послал мне такой прекрасный свободный и светлый день, а на десерт – багряный закат тропического солнца!»

Вместо большого счета в банке лучше всего иметь пламя в сердце; такой счет никогда не иссякнет и не погаснет, если он дает тебе желание жить, жить бесконечно, на полную катушку.

Можно быть уверенным только в настоящем, все остальное неизвестно и называется везением, невезением, судьбой.
Единственное, что важно в жизни, – это никогда не признавать себя побежденным и после каждой неудачи начинать все сначала.

Возле чугунных ворот нас ожидал пожилой немец. Он скромно шел позади по аккуратно подметенным дорожкам, готовый отвечать на любые вопросы. Но вопросов у нас не возникало. Мы неторопливо бродили меж старых могил с нетронутыми надгробьями, на которых могли прочесть только даты, поскольку остальное было на иврите. Но даты смерти оказались весьма красноречивыми и не требовали знания еврейского языка. Они – все, все без исключения – относились только к началу 30-х годов, поскольку хоронить по-человечески именно на этом кладбище после пришествия фашизма было уже некого. И молчание наше постепенно превратилось в молчание подавленное. И было тихо, тихо, тихо. Не рисковали шелестеть даже листья деревьев.
И тут я обратил внимание, что на боковой аллее видны могильные холмики из свежей, еще не поросшей травою глины. Мы свернули туда и увидели ряд совсем недавних захоронений. Кое-где лежали цветы, надписи на памятниках были на иврите, а даты – нашего времени.
– Евреи вернулись в Бонн? – с некоторым недоумением спросила Нонна.
– Да, – ответил наш сопровождающий. – Люди возвращаются к своим могилам.
А я обмер. Передо мною на гранитном надгробье была все та же непонятная мне надпись на иврите, вполне понятные даты рождения и смерти, а ниже – три слова. На русском языке:
«ВОТ И ВСЕ…»
Я перевел немцу русский вздох на еврейском могильном памятнике. Он снял берет и пригласил нас на кружку пива.
В ближайшей пивной он заказал по одной водке и пиво. Но перед тем как выпить эту немецкую «одну водку», сказал:
– Мы взяли на себя все преступления наци. Не для того, чтобы нас простили, а для того, чтобы пробудить собственную совесть. Так сказал Аденауэр, выступая на площади возле ратуши.

Век необычайный

Борис Васильев

Мемуары писателя Бориса Васильева отличаются от традиционных произведений этого жанра – в них нет строгой последовательности, эпического спокойствия, монументальности. Бытовые подробности соседствуют с размышлениями на социально-философские темы, воспоминания детства – с экскурсами в далекое прошлое России, а трогательная история любви – с публицистическим накалом... Но именно такая книга – порывистая, страстная, нарочито неровная, дает полное представление о жизни и внутреннем мире такого...

В 1970 году бывший член Политбюро ЦК КПСС и Председатель Совета министров Николай Александрович Булганин рассказал мне, что за несколько дней до публикации сообщения ТАСС об «аресте группы врачей-вредителей» его текст обсуждало бюро Президиума ЦК КПСС (так назывался тогда высший партийный орган). Помимо членов Президиума в этом обсуждении участвовали секретари ЦК, не входившие в его состав, включая Брежнева и Суслова. Активнее всех на заседании был Каганович, обрушившийся с гневными нападками на «врачей-убийц», и в особенности на профессоров еврейской национальности. По словам Булганина, процесс над врагами намечался на середину марта 1953 года и должен был завершиться вынесением смертных приговоров. «Профессоров-убийц» предполагалось публично повесить на центральных площадях в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Свердловске и других крупнейших городах страны.
Булганин рассказал мне и о намечавшейся после процесса над врагами массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. В феврале 1953 года Сталин приказал подогнать к Москве и другим крупнейшим городам несколько сот эшелонов для выселения евреев. В ходе этой акции планировалось организовать крушение составов и «стихийные» нападения на них «возмущенных масс», чтобы с частью депортируемых расправиться в пути. По словам Булганина, идейными вдохновителями и организаторами «Дела врачей», а также намечавшихся антиеврейских акций были Сталин, Маленков и Суслов.
Немало интересного о плане депортации евреев рассказал Николай Николаевич Поляков, бывший сотрудник аппарата ЦК ВКП(б), а до этого работник органов государственной безопасности. По его словам, для руководства операцией по выселению евреев была создана специальная комиссия, подчинявшаяся непосредственно Сталину. Председателем комиссии Сталин назначил секретаря ЦК КПСС Суслова, секретарем стал Поляков. По свидетельству Полякова, для размещения депортированных в отдаленных районах страны спешно строились барачные комплексы наподобие концлагерей, а их территории попадали в ранг закрытых зон.
Смерть Сталина сорвала план организации процесса над врачами и депортации евреев. Арестованных профессоров освободили. Но политика государственного антисемитизма продолжалась. Евреев еще долго не принимали в некоторые учебные заведения, ограничивали их поступление в аспирантуру, препятствовали продвижению по служебной линии. В последние годы на официальном уровне сделано немало широковещательных заявлений, осудивших антисемитизм. Но ничего конкретного для искоренения этого явления не сделано. Вот почему так вольготно чувствуют себя в России националисты всех мастей. Вот почему свободно выходят фашистские газеты и нацистская литература продается с лотков рядом с Кремлем. Ядовитые семена великодержавного шовинизма и расовой ненависти, брошенные сталинским режимом, дали всходы…
Яков Этингер, доктор исторических наук, профессор».

Век необычайный

Борис Васильев

Мемуары писателя Бориса Васильева отличаются от традиционных произведений этого жанра – в них нет строгой последовательности, эпического спокойствия, монументальности. Бытовые подробности соседствуют с размышлениями на социально-философские темы, воспоминания детства – с экскурсами в далекое прошлое России, а трогательная история любви – с публицистическим накалом... Но именно такая книга – порывистая, страстная, нарочито неровная, дает полное представление о жизни и внутреннем мире такого...

Теперь-то, по прошествии времени, я понимаю, как мне кажется, что двигало Сталиным. Конечно, он не был ни интернационалистом, ни антисемитом, поскольку он был диктатором, и этим все сказано. Из всех чувств у любого диктатора – прошлого или настоящего, это безразлично – главным является страх. Страх перед расплатой за содеянное, страх перед покушением со стороны доведенного до отчаяния одиночки, страх потерять все, наконец. У любого человека есть два самых сильных чувства: любовь и страх. Любовь Сталину была неведома, следовательно, им руководил страх. И только страх.
Чего же боялся самый бесчувственный человек планеты?
Атомной бомбы? Вряд ли. Ему, угробившему десятки миллионов собственного народа, бояться потерять еще десятка полтора?.. Нонсенс. А о последствиях атомных бомбардировок в те времена почти ничего не знали. Тогда чего же он мог бояться?
Только собственного народа. Его спаянного общей бедой единства, его нищеты, его памяти, его интернационализма, который столько лет пестовали в людских душах по его же указанию. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь…» И еще – внезапного если не прозрения, которое из нас давно вышибли прикладами да наганами, то – удивления увиденному, пощупанному и украденному в Европе, доселе неизвестной, чужой, а потому и враждебной подавляющему большинству советского народа. Большая половина Германии была разграблена подчистую, досталось и Венгрии, и Румынии, и даже Польше, в основном на бытовом уровне. Грабили брошенные дома, магазины, лавки и лавчонки, рестораны и пивные, музеи и картинные галереи, замки и виллы. Грабили не только тайком, но и на глазах до смерти перепуганных хозяев. Генералы везли добычу эшелонами, офицеры – машинами, солдаты – на собственном горбу.

Век необычайный

Борис Васильев

Мемуары писателя Бориса Васильева отличаются от традиционных произведений этого жанра – в них нет строгой последовательности, эпического спокойствия, монументальности. Бытовые подробности соседствуют с размышлениями на социально-философские темы, воспоминания детства – с экскурсами в далекое прошлое России, а трогательная история любви – с публицистическим накалом... Но именно такая книга – порывистая, страстная, нарочито неровная, дает полное представление о жизни и внутреннем мире такого...

Нет, Сталина испугал не сам грабеж как таковой, а то, что в капиталистической Европе нашлось что грабить. Как выяснил простой советский человек, жизнь европейца была куда богаче и уютнее нашей. Вся пропаганда о преимуществах социалистического строя грозила разлететься вдребезги.
Вот на таком сугубо материальном фоне возникли сразу две задачи. Во-первых, разгромить послевоенное единство советского общества и, во-вторых, подкрепить затрещавшую идею построения социалистического рая особой духовностью русского народа в доступной его пониманию форме неприкрытого национализма. Современная коммунистическая партия Российской Федерации, ежедневно олицетворяемая товарищем Зюгановым, шагает тем же, проложенным товарищем Сталиным, путем.

Век необычайный

Борис Васильев

Мемуары писателя Бориса Васильева отличаются от традиционных произведений этого жанра – в них нет строгой последовательности, эпического спокойствия, монументальности. Бытовые подробности соседствуют с размышлениями на социально-философские темы, воспоминания детства – с экскурсами в далекое прошлое России, а трогательная история любви – с публицистическим накалом... Но именно такая книга – порывистая, страстная, нарочито неровная, дает полное представление о жизни и внутреннем мире такого...

И все же я еду с ярмарки, а это значит, что между моими желаниями и моими возможностями, между «хочу» и «могу», между «еще» и «уже» начала вырастать стена. И каждый прожитый день добавляет в эту стену свой аккуратный кирпичик. Я еще хочу бежать вослед за уходящим поездом, но уже не могу его догнать и рискую остаться один на гулком пустом перроне.
Чувства притупляются, как боевые клинки: об них уже не обрежешься, не вздрогнешь вдруг от запаха первого снега, от цвета свежей смолы, от стука вальков на реке. Уже не слышно тишины и не видно тьмы, уже позади все, что случалось впервые, и порою уже кажется, что на свете не осталось ничего нового, кроме смеха и солнца, дождя и слез, мороза и птичьего гомона. Уже знаешь, что ждет тебя за поворотом, потому что потерял им счет, но сердцу не прикажешь, и оно снова и снова замирает в груди, и ты упрямо надеешься успеть понять, додумать, написать. Но ничего не вернешь, и неразгаданные мысли, ненаписанные романы и невстреченные встречи, что призрачным роем еще вьются вокруг, – уже для других.
Я еду с ярмарки, кое-что купив и кое-что продав, что-то найдя и что-то потеряв; я не знаю, в барышах я или внакладе, но бричка моя не скрипит под грузом антикварной рухляди. Все, что я везу, умещается в моем сердце, и мне легко. Я не успел поумнеть, торопясь на ярмарку, и не жалею об этом, возвращаясь с нее. Многократно обжигаясь на молоке, я так и не научился дуть на воду, и это переполняет меня безгрешным гусарским самодовольством.
Так пусть же неспешно рысят мои кони, а я буду лежать на спине, закинув руки за голову, смотреть на далекие звезды и ощупывать свою жизнь, ища в ней вывихи и переломы, старые ссадины и свежие синяки, затянувшиеся шрамы и незаживающие язвы.
Я еду с ярмарки. Помашите мне вслед…

Век необычайный

Борис Васильев

Мемуары писателя Бориса Васильева отличаются от традиционных произведений этого жанра – в них нет строгой последовательности, эпического спокойствия, монументальности. Бытовые подробности соседствуют с размышлениями на социально-философские темы, воспоминания детства – с экскурсами в далекое прошлое России, а трогательная история любви – с публицистическим накалом... Но именно такая книга – порывистая, страстная, нарочито неровная, дает полное представление о жизни и внутреннем мире такого...

Мечты - бесценны сами по себе хотя бы потому, что способность мечтать - осколок утерянного детства. Крохотный, как бриллиант, и сверкающий, как бриллиант. А ведь человек живет только в детстве своем. Только. В юности он - суетится, в зрелости - озабочен, в старости - раним. Вот почему мечты для меня - просто продолжение жизни. Всегда что-то обещающей и никогда не выполняющей своих обещаний. Может быть, именно в этом и заключается ее прелесть? Как знать, как знать...

Век необычайный

Борис Васильев

Мемуары писателя Бориса Васильева отличаются от традиционных произведений этого жанра – в них нет строгой последовательности, эпического спокойствия, монументальности. Бытовые подробности соседствуют с размышлениями на социально-философские темы, воспоминания детства – с экскурсами в далекое прошлое России, а трогательная история любви – с публицистическим накалом... Но именно такая книга – порывистая, страстная, нарочито неровная, дает полное представление о жизни и внутреннем мире такого...