Вера всегда казалась ему чем-то сокровенным, а выставленная напоказ она переставала быть верой, теряла смысл.
Судя по запаху, котлеты были свежие и даже мясные.
Если погибну, то считайте меня коммунистом. Ну а если выживу, то не считайте.
Он замолчал. Молчал и младший. И оба смотрели в небо. Все же бог нужен людям. Даже тем, которые веруют, что его нет...
Любая власть: политическая, магическая, экономическая, – портит людей. Любой, имеющий власть, подчиняет чужую волю. Любой подчиняющий – слабак, имеющий силу и пользующийся ей в угоду собственной слабости.
Достаточно того, что я шефанго. Все другие странности могут отдыхать.
А если уж учесть, что в доспехах эта птица, как обезьяна… Нет. Полный штиль и даже на веслах никак.
Плакать она не умела. Такие не плачут. Они либо смеются, либо злятся и убивают. Поэтому слова спотыкались и мешали друг другу. А он слушал молча. Говорить ничего не нужно было.
Девочка.
— Тогда откуда… — У меня есть глаза и уши. И немножко мозгов между ушами, чтобы сложить два и два.
А взрыв почему-то был белым.
И в осознании собственной смерти странным утешением стала мысль, что гибнет все. Живых не останется. Ни людей, ни демонов, ни богов.
Может быть, это тоже счастливый финал?