Я вернулся с войны и решил стать свиноводом, что говорит о моем отношении к жизни и к роду человеческому.
Средиземноморье, любовь моя! До чего же твоя столь милостивая к жизни латинская мудрость была ко мне добра и благосклонна и с какой снисходительностью твой старый подтрунивающий взгляд скользил по моему юношескому лбу! Я вечно буду возвращаться к твоему берегу, как рыбачья барка возвращается с пойманным в сети заходящим солнцем. Я был счастлив на твоем каменистом пляже.
Жизнь молода. Старея, она затормаживается, становится в тягость и оставляет вас. Она взяла от вас всё, и ей больше нечего вам дать.
До чего же детство сильно во взрослом человеке!
Как я уже говорил, когда мать принимала решения, она всегда шла до конца и даже чуть дальше.
Этот мир был создан для мёртвых. Ты только подумай, сколько в мире мёртвых… Мёртвых в миллион раз больше, чем живых, и любой мёртвый будет мёртв в миллион раз дольше, чем проживет живой.
Молодость! Свобода! Господи, и откуда только брались деньги? -казалось, из воздуха, но это давало возможность жить вместе с другими ребятами и заниматься своей вещью - Нашей собственной вещью! - в нашей собственной социальной среде, где не надо ходить на службу и можно жить на наших собственных условиях - Мы! и люди нашего возраста! - это было... чудесно, это вызывало... волнующее чувство, а добропорядочный мир никогда не понимал ее. эту вещь из чужой социальной среды, не понимал, почему те, кому всего лишь девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два или около того, не желают, чтобы им помогали начинать карьеру с нижней ступени лестницы, вовсе не желают, да и вообще посылают эту лестницу ко всем чертям, сверху донизу, поскольку уже давно поднялись на тот... уровень, который так прикольно сбивает с толку весь добропорядочный мир! Добропорядочные люди постоянно пытались разобраться в том, что именно здесь неладно, - ни разу не испытав этого чувства сами. Добропорядочные люди называли их битниками
любопытство — одна из многочисленных ловушек, которые расставляет любовь.
«Воспоминания – или величайшая поэзия, когда они – воспоминания о живом счастье, или жгучая боль, когда они касаются засохших ран…» Обломов.
У нас, землян, есть дар разрушать великое и прекрасное. Если мы не открыли сосисочную в Египте среди развалин Карнакского храма, то лишь потому, что они лежат на отшибе и там не развернешь коммерции.