Нимуэ свернулась калачиком на носу лодки, прикрывая одной рукой пустую глазницу. – Я претерпела две раны мудрости, Дерфель, – прохрипела она. – Рану тела и рану гордости. Осталось столкнуться с безумием, и я стану такой же мудрой, как Мерлин.
Две линии бойцов застыли одна против другой. Требовалась невероятная смелость, чтобы первым решиться атаковать плотный ряд щитов с выставленными вперед стальными жалами копий. Впоследствии я видел армии, стоявшие друг против друга часами, прежде чем собирались с мужеством для начала атаки. Чем старше был воин, тем больше ему требовалось смелости. Только молодые не понимали, какой неприступной может быть стена щитов, и, кидаясь в атаку, погибали.
Мы должны изменять вещи, Дерфель, а не ждать, пока они нас изменят.
– Ты слаба, – сказал я. – Я родилась слабой, Дерфель, – промолвила она, – но жизнь понуждала меня притворяться сильной.
Туда, куда молодой понесется сломя голову, мудрый отправится ровным шагом.
Это ни моя победа, ни ваше поражение. Это мир. Я прошу мира и только одну жизнь. Жизнь Гундлеуса.
- Я предпочел бы сражаться, лорд. - А я, улыбнулся Артур, - предпочел бы выиграть, а не проиграть.
Чернила столь же плохи: просто черная жижа, смесь ламповой сажи и смолы яблони. Правда, пергаменты получше. Они выделаны из шкур ягнят еще древними римлянами и когда-то были покрыты письменами, которые никто из нас прочесть не мог, а женщины Игрейны отлично отскоблили эти шкуры и сделали их снова чистыми и годными для письма.
Верь, Дерфель, посвяти этому всю жизнь. Каждую минуту, каждое мгновение дня и ночи ты должен быть открыт Богам, и они явятся тебе.
Пробило полночь. Небо было ясным, сухим и блестящим от звезд. Земля промерзла и казалась крепче железа, реки ее были намертво схвачены льдом. Бледная луна — плохое предзнаменование, в ее зловещем свете протяженные западные земли словно обмерли в холодном мерцании. И три дня свет не струился с мрачного неба, не было и оттепели, весь мир лежал в белом безмолвии, кроме деревьев, с которых ветер сдул снег, — они зловеще чернели на фоне укрытой белым саваном земли. Наше дыхание превращалось в пар, но не отрывалось от уст, не отлетало в сторону, потому что безветрие стояло в ту ясную полночь. Земля казалась мертвой, застывшей и неподвижной, будто оставлена была Беленосом, богом солнца, и обречена вечно плыть в бесконечной холодной пустоте между мирами. И был холод, пронизывающий, мертвящий холод.