Я совсем как томящийся в неволе белый медведь, которого мне раз довелось видеть в зверинце. Помню, я тогда подумала, что он, бедняжка, так отупел, двигаясь взад и вперед по тесной клетке, что, выпусти его на свободу, он все равно станет топтаться на месте. Так и мы — постепенно свыкаемся со своим несчастьем, и оно переходит в привычку.
Грех быть жестоким - это не подобает тому, кто сам смертен, не подобает христианину.
Есть услуги, за которые жутко и стыдно благодарить.
Всякому, кто видел его до потери им золота, могло показаться, что такая поблекшая, увядшая жизнь едва ли способна перенести какое-либо несчастье и любой неожиданный удар может совсем погубить ее. Но в действительности это была жадная жизнь, направленная к определенной цели, отгораживавшей Сайлеса от огромного и холодного неведомого мира. Это была цепкая жизнь, и хотя предметом, за который цеплялись ее побеги, было нечто бездушное, мертвое, все равно потребность к чему-то прильнуть была удовлетворена. Но теперь ограда обрушилась, потому что подпорка была выбита прочь. Мысли Марнера больше не могли двигаться по привычной орбите, они останавливались перед пустотой, как останавливается трудолюбивый муравей, когда взрыта земля на его пути к дому.
Муха остается мухой, хотя бы и называлась слепнем, — заключил мистер Мэси, сам дивясь своему глубокомыслию.
Раньше сердце его было подобно запертой шкатулке с драгоценностями, но теперь шкатулка опустела и замок ее был сломан. Очутившись во мраке, где он вынужден был пробираться ощупью, лишенный всякой опоры, Сайлес неизбежно должен был испытывать смутное, рожденное отчаянием чувство, что помощи можно ожидать только извне, поэтому при виде людей в нем пробуждалось неопределенное ожидание, слабое сознание своей зависимости от людской доброты.
Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень.
Я не допускаю, чтобы существо, наделенное волей, пока бьется его сердце, пока оно способно двигаться, могло бы предаться отчаянию.
«Отто Лиденброк — человек не злой, я охотно свидетельствую это, но если его характер не изменится, что едва ли вероятно, то он так и умрет большим чудаком.»
своей вялой доброжелательностью и тошнотворной нежностью они превратили меня в покорную скотину.